Дело вовсе не в чувствах

Холодно. Звук шагов слишком громко отдает в голову, оглушая в воцарившейся вокруг гробовой тишине. Сынмин засовывает руки в карманы, потому что еще немного, и он не сможет пошевелить пальцами, как чувствует чужую ладонь, что следом за его рукой в карман куртки просовывается и цепляется, переплетая пальцы, пуская по телу Сынмина заряд тока. На пару секунд парень теряется, но чужие ладони узнает почти сразу же, потому что родные. На удивление сразу теплее. — Хёнджин! Мог бы и раньше сделать это. У меня пальцы почти как у фарфоровой куклы: если ударю о стол, то отвалятся тут же. — Не мог, — Хёнджин плечами пожимает и голову на чужое плечо устраивает, подбородком опираясь, — ты не просил ведь. Только долго так стоять ему не дают. Сынмин плечом ведёт и дальше путь вперёд держит по сторонам даже не смотря. Он не знает зачем находится сейчас в заброшенном здании, да и как вообще в нём оказался. Он просто тут есть. Вместе с Хёнджином, что идёт следом и ничуть не отстаёт от него. Коридоры смутно напоминают Сынмину о его старой школе, ныне уже заброшенной, — теперь и представить невозможно, что здесь когда-то кто-то учился. Школа — дом родной для детей, так говорят взрослые то ли в шутку, то ли и правда считают так, но даже будь Сынмин сейчас ребёнком, это место назвать домом не решился бы. — Нам туда, — неожиданно произносит Хёнджин, перенимая инициативу, потянув своего парня за руку, направляясь по лестнице вверх. Сынмин просто идёт следом, не спрашивает «зачем», «почему», как до сих пор и не узнал причину, почему он вообще находится тут и как Хёнджин оказался вместе с ним. Сынмин просто доверяет. Преодолев три лестничных пролёта, парни оказываются на последнем этаже здания. Недалеко от них лестница приставлена к люку, ведущему на крышу. Хёнджин не колеблясь забирается по ней, отпустив ладонь Сынмина, и быстро преодолевает расстояние от холодного пыльного паркета заброшенного здания до потолка, местами покрытого паутиной. Сынмину снова холодно. Нос щекочет едкий запах сырости, вызывая приступы рвоты. Хёнджин открывает люк, оборачиваясь, улыбается: — Ну же, поднимайся, — и исчезает из виду, перед этим помахав на себя рукой. Сынмину больше ничего не остается, как последовать за старшим. На крыше дышать легче. Хёнджин ходит по выступу, по самому краю, смотря вниз. — Высоко, — озвучивает и так очевидную вещь, когда Сынмин приближается ближе. — Ты когда-нибудь думал, какого же это — быть птицей? — задумчиво тянет старший уже обернувшись назад, чтобы посмотреть на Сынмина. — Знаешь это чувство свободы? Будоражит, манит. Всегда было интересно, насколько кровь в жилах закипит от этого, — Хёнджин машет руками на манер крыльев и смеётся сам себе, а у Сынмина сердце бешено колотится в груди от того, насколько Хёнджин близок к краю, будто балансирует на грани жизни и смерти, — интересно ведь, что будет в голове в тот момент, когда полетишь. Нет? — Хёнджин, не смешно, отойди. — Я всегда хотел иметь за спиной крылья, — Хёнджин не замечает состояния младшего, страх и отчаяние в его глазах игнорирует, смотрит вроде как на него, но вроде и сквозь. — Зачем? — Сынмин хрипит, еле-еле шаг вперёд делает, но всё ещё не понимает, что они здесь делают ночью, почему именно на крыше заброшенного никому уже давно ненужного здания. Снести бы его, да никто не берётся. — Чтобы согревать тебя ими в холодные дни, — так легко срывается с губ Хёнджина. Старший улыбается, отворачивается и начинает идти дальше. — Догони, если сможешь, — кричит он, смеется громко. Ускоряет шаг, переходя на бег, на что Сынмину не остается ничего иного, как побежать следом. Хёнджин разворачивается, достигнув другого края крыши, пошатывается от резких движений, но улыбается так, что Сынмину кажется, что солнце взошло, хотя на улице всё так же кромешная тьма, сквозь которую с трудом можно что-либо разглядеть. Только Сынмина всё равно слепит. Он замирает, а Хёнджин руку поднимает, машет, делает шаг назад. — Что такое свобода? — последнее, что произносит он. И летит вниз. Сынмин просыпается. Сынмину страшно, сердце всё так же колотится бешено, как во сне, руки дрожат. Дыхание сбито и глаза влажные. Сынмин резко поворачивается в сторону так, что шея потом возможно будет болеть, но сейчас это совершенно не важно, ведь важнее тот, кто мирно сопит рядом. Хёнджин спит, он никуда не прыгал, он рядом. Это всё дурацкий сон. Сынмин не сразу в норму приходит, но ощущение чужого тепла рядом после того, как он ложится обратно, повернувшись лицом к старшему, обнимая его крепко насколько это возможно, боясь, что он сейчас и правда куда-то улетит, исчезнет, немного помогает восстановиться. Сегодня он точно уже не заснёт. — Ты же не птица, — тихо произносит Сынмин, — у тебя крыльев нет, дурак, — оставляет невесомый поцелуй на макушке. Хёнджин во сне на это что-то бурчит, утыкается Сынмину головой в грудь, из-за чего тот наконец улыбается, успокаиваясь. Несколько часов до утра Сынмин просто лежит, прикрыв глаза, перебирая рукой чужие волосы на макушке. На утро, когда Сынмин стоит у плиты и готовит завтрак, Хёнджин помятый, сонный, глаза еле открыты, заходит на кухню еле передвигая свои длинные голые конечности, ступая босыми ногами по холодной плитке, что мурашки по коже бегут неосознанно. Сынмин будет ругаться, снова, что Хёнджин игнорирует тёплые тапочки и в конце концов заболеет, явно только и ждёт, чтобы ему сказали «я же тебе говорил», причитая каждые пять минут, но при этом всё равно бегая вокруг в беспокойстве. Но сейчас это не имеет смысла. Хёнджин потягивается, громко зевает, от чего Сынмин дёргается даже и появляется желание развернуться и треснуть виновнику, но сделать ничего не успевает, ведь Хёнджин опережает, падая на него: обнимает младшего со спины, положив голову на плечо. Молчит с минуту, из-за чего Сынмин уже по рукам ударяет, что крепко сомкнулись в районе его живота, и уже готов был и локтем треснуть, потому что готовить мешать тут не надо, хоть так стоять и приятно, уютно, но всё же… Как Хёнджин произносит: — Знаешь это чувство свободы? Всегда было интересно. А еще всегда хотелось иметь за спиной крылья. У Сынмина ложка из рук падает с громким звуком на сковородку, но он не обращает на нее даже внимания, лишь кое-как выдавливает из себя, разворачиваясь в хватке чужой: — Зачем? — и пытается скрыть свой страх, что снова охватил его. «Всё ещё сплю?» — Чтобы согревать тебя ими в холодные дни, — Хёнджин целует младшего в уголок губ, улыбается ярко, как только он умеет, отстраняется. Сынмин за руку старшего резко цепляется, ногтями впиваясь, оставляя на коже полумесяцы в страхе, что Хёнджин снова исчезнет прямо сейчас у него на глазах, откроет окно и «улетит». Сынмин смотрит Хёнджину прямо в глаза пытаясь предугадать дальнейшие действия, «прочитать». — Что? — первым не выдерживает старший. — Ничего, — произносит Сынмин. «Дежавю» — проносится в голове. — От твоей утренней сентиментальности меня мутит, — хватку ослабляет наконец-то и вслед легонько шлепает ладонями по чужим рукам, мол «отпусти». — Эй, — Хёнджин руки одёргивает, возмущённо шипя и показательно потирая места ладонями, куда пришёлся удар. — Мешаешь, — Сынмин отмахивается от него как от надоедливой мошкоры и возвращается обратно к плите, — сам будешь есть это, если сгорит. — Ну и буду, подумаешь, главное ведь, что ты приготовил, — Хёнджин быстро чмокает младшего в щёку и тут же утекает с кухни, чтобы не получить чем-либо ещё или вдруг вообще завтрак окажется у него на голове. Сынмин вздыхает, глаза к потолку закатывая. — Вот же дурак. Крылья ему нужны, чтобы греть меня. Но улыбается. От таких слов и правда тепло.