Дело вовсе не в чувствах

Когда Хёнджин позвал Сынмина к себе в гости, сказав: — Приходи быстрее, у меня тут такое-такое… Приходи, — и сбросив звонок, оставляя парня на другом конце провода в замешательстве так ничего толком и не объяснив, тот в свою очередь почему-то сразу полетел собираться: скинул домашние тапочки, надел свой любимый теплый свитер с оленем, который еще в прошлом году хён подарил ему на Рождество, туго завязал вязаный шарф, что невозможно теперь было и голову повернуть, накинул сверху пальто и, выбравшись из квартиры — по привычке обязательно проверив, закрылась ли она — застегнулся, спускаясь по лестнице. Какого черта он в такой мороз в свой заслуженный выходной сорвался по первому же звонку Хёнджина, Сынмин не понимает, хотя где-то в глубине души осознаёт, что ради этого ребёнка, и совершенно не важно, что тот старше, он готов пойти почти на всё. Главное — никого не убить, если, конечно, это не Минхо — их общий друг, которого на самом деле периодически хочется стукнуть чем-нибудь, потому что раздражает, и никто из их дружной компании до сих пор не понимает, как Джисон вообще терпит этого наглого хёна. Хотя эти двое — два сапога пара и непонятно кто кого терпит ещё… Сынмин до дома Хёнджина идёт кратчайшим путём, один раз на одном из поворотов чуть не навернувшись на льду, матерясь про себя, проклиная наступивший внезапно мороз — для их зимы это редкость та ещё — и старшего, торопясь к которому он всё же умудрился дома забыть перчатки, и теперь даже в пальто, засунув руки в карманы, он был похож на пингвина, что маленькими шажками пытался удержать равновесие. Лицо ещё сильнее под шарф спрятал так, что остались видны лишь глаза и то еле-еле. О существовании такого предмета гардероба как шапка он напрочь забыл уже давно, за что периодически получает подзатыльники от Хёнджина, у которого, к слову, её тоже нет, за что Сынмин перед ним в долгу никогда не остаётся и припечатывает в ответ. И так бурча под нос все проклятия мира, Сынмин всё же добирается до дома парня без каких-либо происшествий. — Ну ты чего так долго? — возмущается Хёнджин с порога, ни привет, ни как дела, хотя и сам знал, что Сынмин пришёл намного быстрее, чем обычно, до него идти гораздо дольше, особенно если принимать во внимание дерьмовую погоду за окном. Но как так вышло и почему Хёнджин решил не думать, а быстрее понёсся в свою комнату, пока младший занят в прихожей, снимая верхнюю одежду. Как только Сынмин оказывается в комнате, перед его носом тут же возникает Хёнджин, чьи губы сейчас украшает довольная улыбка. Две руки были подняты вверх, и их связывает какая-то нитка. Сынмину ничего не остаётся как вопросительно приподнять бровь, молча смотря в ожидании ответа, потому что не понимает совершенно, что от него хочет Хёнджин и чему радуется, но замечает, что на концах этой нити с двух сторон варежки свисают. — Смотри, что я сделал. Гениально, правда ведь? — и глазами хлопает в ожидании, что кто-нибудь — Сынмин — поддержит его восторг, когда Сынмину лишь рукой лоб пробить хочется, но горький опыт прошлого раза, который, кстати, был не так давно — где-то неделю назад и снова всё из-за этого глупого ребёнка, который радуется вот таким вот мелочам и думает, что все должны так же наивно улыбаться из-за очередных глупостей, которые пришли ему в голову — останавливает. Тогда лоб болел еще полчаса, так ещё и покраснение долго сходить не хотело даже несмотря на то что всю картинность данного действа не было кому оценить. — И ради этого ты меня позвал в такой мороз? Серьезно? Ради этого? — Сынмин еле сдерживается, чтобы глаза не закатить, мысленно про себя произнося: Господи, за что? В то время как Хёнджин уже успел надуть губы обиженно и руки скрестить на груди, ну точно ребёнок, чью гениальность снова не оценили. — Между прочим! Вот потеряешь ты свою перчатку, я тебе это еще припомню! Сынмин смягчается при виде такого старшего, но желание чем-нибудь треснуть ему все никак не покидает его. Вдох-выдох. Игнорирование — лучший способ успокоиться. Он знает, что хён всё равно сейчас на что-нибудь резко так же переключится. — Ну смотри, — всё еще продолжал вертеть своим творением перед глазами младшего, — ну это же правда гениально! Кажется, в этот раз Сынмин ошибся. И всё вокруг начинало уже бесить, из-за чего очень трудно сдерживать себя, чтобы случайно не сорваться и не треснуть парню напротив. — Я ухожу. Спать. Выходной день, какого черта я сюда пришел, скажи мне? — Сынмин разворачивается и направляется к входной двери, чтобы одеться, оставив старшего стоять в немом шоке, но уже спустя пару секунд оцепенение отпускает и он следом выползает из своей комнаты, начиная одеваться, и совершенно игнорируя вопросительный взгляд Сынмина, а на вопрос, какого чёрта он делает, просто отвечает, что в магазин нужно. Ни уговоров остаться, ни каких-либо оправданий, ничего. У него всё так просто, что Сынмин в очередной раз думает: за какие грехи ему такое наказание, что не так он сделал в прошлой жизни, что приходится так расплачиваться в этой и чувствовать. И не дожидаясь, пока Хёнджин оденется, выходит из квартиры, но, дойдя до лестницы, тормозит, слыша вслед «подожди», но не оборачивается, лишь усмехается на доносившиеся позади звуки, по которым отлично можно представить как его парень второпях выскакивает из квартиры, роняет по дороге ключи, кряхтит, пока поднимает их, наконец-то закрывает дверь и, почти врезавшись в стену или дверь, еле вписавшись в поворот на лестничную площадку, наконец догоняет. Сынмин лишь усмехается, не произнося ни слова, на улицу выходит, и Хёнджин рядом идёт как ни в чём не бывало. Руки снова в карманах, а лицо поглубже в шарф, потому что не любит мороз. Всё так же молчит, даже когда Хёнджин не сворачивает в сторону магазина, а продолжает рядом идти шаг в шаг. Хёнджин пугает Сынмина, доставая неожиданно его правую руку из кармана и варежку на неё надевая, вторую — себе на левую, и соединяет вместе. Улыбается, размахивая их цепкой хваткой при ходьбе вперёд-назад, делает вид, что не замечает улыбку на губах младшего, потому что тот всё ещё дуется, хоть и понимает, что не на что вовсе. Но принципиально молчит и ждёт, когда Хёнджин сам заговорит, зная, что у него терпения намного меньше и он первый сломается. Пытается игнорировать даже тогда, когда вокруг начинают бегать, правда остановиться всё же приходится, в очередной раз одаривая вопросительным взглядом. — Ну прости меня, я больше не буду звать тебя по пустякам, правда-правда, — на секунду остановившись от своей миссии закружить голову своему парню в прямом смысле этого слова, жалобно выдаёт Хёнджин, пытаясь скопировать глаза как у кота из Шрека. — Я и не обижаюсь, — приходится признать Сынмину, от чего Хёнджин не сдерживается и бросается к нему на шею, сбивая с ног так, что они оказываются вдвоём в сугробе. Сынмин шипит от боли в спине и думает, что он снова проиграл. И только после того, как воздуха становится все меньше и меньше, потому что парень, что навалился сверху на него, похоже, совершенно не собирается его отпускать, а выбраться надо, Сынмин пробует пошевелить рукой и понимает, что пока хён бегал вокруг него, то крепко успел связать его веревкой от варежек, а через куртку это не особо чувствовалось, да и так сильно натянута верёвка не была, как теперь после падения. — Чертов. Хван. Хёнджин. Чтоб тебя, — злобно произносит Сынмин, — а ну быстро слезь с меня и освободи! А парень сверху не собирается выполнять приказы, лишь нависает над Сынмином и довольно улыбается. Только перед глазами она светит не долго: Хёнджин наклоняется, целуя парня в уголок губ, после в висок, следом прикусывая мочку уха — а надо было шапку носить — и возвращается к губам, чуть ёрзая на чужих бёдрах при этом, из-за чего у Сынмина из головы растворяется мысль, что надо быстрее скинуть это вредное недоразумение с себя, и просто отвечает на поцелуй, и как-то совершенно плевать на мороз и тот факт, что они сейчас на улице, что общественным местом является. Но Хёнджин как неожиданно навалился сверху, так же неожиданно и прервал поцелуй, как ни в чём небывало просто поднялся с земли. На его лице всё ещё сияла довольная улыбка, пока он оценивающим взглядом рассматривал Сынмина, у которого щёки раскраснелись не только от мороза теперь. А тому ничего не оставалось кроме как жалобно вздохнуть и попытаться освободиться, удивляясь про себя, какую же прочную всё-таки использовал хён для своей задумки нить, возможно, её придётся у него конфисковать, чтобы воспользоваться позже… Парень головой встряхивает, чтобы выбросить из головы эту мысль, и обращает свой взор на виновника всей этой ситуации. А ведь он мог сейчас спокойно валяться дома под тёплым одеялом в своей кровати… Угораздило же. — А ты ведь даже не оценил, какая хорошая эта нить, — произносит Хёнджин, присаживаясь рядом на корточки и засыпая младшего снегом, кидает его вверх сразу, словно салют, чтобы после он медленно падал на них. Со стороны они явно напоминали ту ещё сумасшедшую парочку. Хёнджин смеётся. Громко, счастливо, не смотря на то, что и на него снег попадает, все волосы белые, пряди волос ко лбу липнут, пока Сынмин жмурится, брыкаясь, обдумывая у себя в голове план по убийству своего красивого, вредного, надоедливого, любимого негодника. Сынмин не сразу замечает, как Хёнджин стихает. Только когда губы его парня накрывают его собственные, он осознаёт это, непроизвольно потянувшись в ответ. А Хёнджин целует нежно как только он один может, вкладывая в каждый новый всегда все свои чувства и даже немножечко больше, пытаясь их передать. Да так, что Сынмин осознаёт, почему до сих пор терпит его — просто любит вот такого простого, ребячливого, искреннего, а главное — своего. Но от своей роли обиженного Сынмин не отказывается. Он всё ещё не готов мириться с тем, что он связан, лежит на морозе в сугробе уже достаточно долгое время, что даже штаны промокли насквозь, да и вторая рука, что не в варежке, в итоге окоченела. И когда Хёнджин отстраняется, он не ожидает, что услышит возмущенное: — Развяжи меня, черт бы тебя побрал, иначе никакого секса неделю!