Жизнь меняется

Минута. Две. Гробовая тишина. Сейчас в моей голове было пусто. Мне, наверное, послышалось. - Что? - поникшим голосом спросила я. Впрочем, это было единственное, что я смогла произнести. - Ты нам не совсем родная, - голос моей матери (или кого?) тоже стих до нормального. - Что значит "не совсем"? - Твоя настоящая мать - моя младшая сестра, Джанин. - Кто? Я уставилась на свою псевдо-мать неверящими глазами. То, что я сейчас испытывала невозможно описать никакими словами. Я даже на секунду перестала осознавать где я, кто я. - Я никогда не рассказывала, но у меня была младшая сестра, её звали Джанин, - она внимательно посмотрела на меня. Впервые за все время в этих глазах я увидела сочувствие. - В четырнадцать она связалась не с той компанией. Ну они курили, пили, принимали наркотики и прочее. Когда я узнала, что это делает и она, я решила рассказать все это матери, но Джанин уговорила не делать этого. Я послушала её, думала помогаю ей, - она грустно улыбнулась. - Идиотка. В пятнадцать она познакомилась с парнем, ну он тоже ангелом не был. Джанин тогда говорила, что любит его больше жизни, ну как это бывает, когда впервые влюбляешься. Он мне сразу не понравился. Из-за этого мы с Джанин возненавидели друг друга. В шестнадцать она сказала мне, что беременна. Тот парень переехал в другой город, так и не узнав, что наделал. Она сама не хотела ему говорить, но мне заявила, что собирается сделать аборт, что ей только шестнадцать, а ребенок - это обуза, и мама убьет ее за это, - Миранда уже не смотрела на меня, она смотрела куда-то в сторону, будто возвращаясь в те времена. - Я уговорила оставить ребенка. Сказала, что поговорю с матерью, она поймет. А опеку на ребенка беру полностью на себя. Она согласилась, и когда ты родилась, я уже была знакома с Шоном, уже была Таша. И я думала, что смогу полюбить тебя, как родную, и я старалась, но не вышло. С каждым днем, видя тебя, я видела Джанин. Тот же характер, привычки, поведение. В итоге, я просто стала вымещать всю злость, которую испытывала к Джанин, на тебе. Она замолчала. Под конец её рассказа мое сердце просочилось презрением и яростью. Ненависть к моей настоящей матери еще не давала повод издеваться надо мной. - Вы все равно не имели права так обращаться со мной, - я разве что не шептала. Но мой голос на удивление был без эмоций. - Не могли ничего с собой поделать, - подал голос Шон. - И где она сейчас? - Она умерла. В восемнадцать от передозировки наркотиками. - Охуенная семейка, ничего не скажешь. Я даже не посмотрела на то, что они слышат меня, а значит - матюгаться запрещено. Похуй. Все это время я жила во лжи. Единственным человеком, который меня не ненавидел в этой семье, являлась Таша. Я посмотрела на псевдо-родителей и различия между нами стали очевидны. Мы даже внешне не похожи были. Как я этого не замечала? Наверное, просто не задумывалась. У Миранды были голубые глаза, как у Таши, у Шона - бледно-бледно карие, в то время как у меня они темные. Оба были бледными, я же - смуглой, моя кожа была цвета миндаля. Это было неважно. Наверное, я долго просидела, не двигаясь и ничего не говоря. Во мне было миллион разных чувств, но в тоже время я ничего не чувствовала. Гнев, ярость, ненависть, обида и пустота. Я просто погрузилась в себя, пытаясь осилить то, что узнала. - Роуз... Миранда хотела обнять меня, что было редкостью. - Не трогай меня, - ледяным тоном ответила я. - Мы понимаем, тебе больно... - Я, наверное, все-таки ещё поживу у Таши. - Конечно. Это все, что смог сказать Шон. Впрочем, он всегда был немногословен. Впервые, им было жаль меня, но я их даже видеть не хотела. Я была совершенно ни при чем, но терпела издевательства. От этого становилось больно. Я молча встала из-за стола и в такой же тишине прошла к двери. Даже не оглянувшись, я удалилась. Я хотела расплакаться и лечь где-нибудь, свернувшись клубочком. Но слезы просто напросто не поступали. Нью-Йорк был на удивление солнечным в последние дни, и если раньше мне это нравилось, то сейчас меня это бесило. Было бы проще, если бы начался ливень, гремел гром, сверкала молния. Совершенно неважно, что этого я всегда боялась. Когда я подошла к остановке, там стояла девушка с ребенком, а на скамейке сидел старик. К последнему я и присоединилась - тоже села на эту трухлявую скамейку. Я посмотрела на чистое голубое небо, и вот тут-то слезы и поступили. Я всхлипнула и опустила голову. - Неудачный день? - послышался охрипший с годами голос. - Неудачная жизнь, - все так же смотря под ноги, ответила я. Боковым зрением я увидела, что старик поджал и губы и прокручивал что-то в голове у себя. - Все проблемы решаемы. Какой мыслитель нашелся. Философ, ничего не скажешь. - Не моя. Ей нет решения. - Если проблему можно разрешить, не стоит о ней беспокоиться. Если проблема неразрешима, беспокоиться о ней бессмысленно. Я посмотрела на него. - А что, если она нагоняет боль своим присутствием? - Значит, надо найти то, что будет нагонять радость. - Такого в моей жизни нет, - я горько усмехнулась. - Не лги хотя бы самой себе, - он тоже посмотрел куда-то вдаль. - В нашей жизни всегда есть то, что доставляет счастье. - Все, что угодно может доставить боль, - парировала я. Теперь усмехнулся он. - Я не говорил, что это счастье не завернуто в боль? - Где тут логика? - У чувств нет логики. Со временем ты поймешь. Потом он замолчал, больше ничего не добавляя. Я же обдумывала его слова, ища что-то в своей жизни, доставляющее мне счастье. Ища то, что сможет помочь мне сейчас. "Счастье, завернутое в боль" Что это может быть? Доставляет и боль, и счастье одновременно. Я не знала. Пока я все это раздумывала, приехал автобус. Вновь тяжело вздохнув, я прошла и села у окна. Когда автобус тронулся, мой взгляд упал на старика. Он все так же сидел на скамейки, потом он посмотрел на меня. И грустно улыбнувшись, кивнул. Странный он. Ехать до района, где была квартира Таши, долго. И впервые я была рада этому. Вновь погрузившись в себя, я перестала воспринимать внешний мир. Он просто перестал существовать. Существовал лишь мой, внутренний. "Ты не наша дочь." Может они и часто кричали на меня, избивали, но я считала их родителями. И несмотря ни на что любила, не всем сердцем, но любила. А от этих слов это самое сердце разрывалось. Я думала, хуже быть не может, когда Мия распустила слух обо мне и Дмитрии, но нет. Вот оно - хуже. И от этого "хуже" хотелось умереть. Ну или, по крайней мере, пропасть куда-нибудь на несколько недель. Когда я доехала до конечной остановки, мое лицо было все мокрое, и я ничего не видела из-за слез. Не знаю как, но я добралась до квартиры и трезвонила в звонок, пока дверь не открыли. - Роза, что ты... - Дмитрий пришел в шок, оглядев меня. - Роза, что случилось? Каким-то чудом я вспомнила, что это такое - говорить. - Мои родители мне не родители. - Что? Он явно ничего не понимал. Дмитрий пропустил меня внутрь и, пока я рассказывала ему о своей трагедии, он молча ухаживал за мной. Снял мне обувь, куртку, провел в гостиную, даже сделал горячий шоколад. В принципе, удивляться было нечему. Это было типичное поведение Дмитрия. Человека, который всегда поможет, не зависимо, что от него требуется. Закутавшись в плед и попивая шоколад, я изливала душу Дмитрию. Он, сидя напротив в кресле, внимательно слушал. По его глазам было видно - это не просто вежливость, он действительно сочувствовал мне. Я впервые так спокойно могла рассказывать о чем-то, касающимся лишь меня. Обычно я всегда хотела быть сильной и ни за что не показывать свои страхи. Даже когда Лисса приходила в ужас от новых побоев на моем теле, я только махала рукой. И когда мне наносили те самые побои, ни Миранда, ни Шон не видели моих слез. Я рыдала внутри себя не только от физической боли, но и от моральной. А сейчас, все мои переживания вышли наружу. Больше я их не скрывала. Но это был лишь момент, так как я знала, что завтра я как ни в чем не бывало выйду на кухню, сделаю эту чертову яичницу и пойду в свою гребаную школу. И лишь там, глубоко в себе, я буду умирать. Возможно, я уже умерла. И сейчас, закутавшись в плед, сидит лишь оболочка Роуз Хезевей. Слезы продолжали литься нескончаемым потоком, даже когда я уже замолчала, рассказав все. - Как я могу помочь тебе? - тихо спросил Дмитрий. - Просто обними меня. Он молча сел на диван, притягивая меня к себе. И я повиновалась, вцепившись в ворот его футболки, словно в спасательный круг. Я продолжала рыдать. Дмитрий же только прижимал меня к себе сильнее и гладил меня по спине, шепча что-то на русском. Я ни слова не понимала, но меня это успокаивало. Его голос, запах, объятия. Все это окутало меня, очень прочно защищая от боли. "Счастье, завернутое в боль" Не знаю почему, но именно сейчас я вспомнила эти слова. И я осознала их суть. Для меня это был Дмитрий. Счастье - это его прикосновения до меня, его смех, веселье вместе со мной. Все это доставляло мне удовольствие. Боль - неимение права на все это. И я неосознанно прошептала себе под нос: - Я люблю тебя.