Suspenso et Anhedonia

отведи меня в храм, покажи, как ты молишься - хочу знать, что отвечают святые. отведи меня в храм, посвяти в святой промысел - мои глаза давно уже слишком пустые. - - - первый шаг на первый счет, на второй - мысль про полет. я сбиваю все перила на краю у темных вод, вновь бросаю взгляды в небо, жду, когда мне повезет. мир скрывается в тумане, сделал вид, что замер с ним. и не думал, что когда-то станет все таким пустым. мазок серый взлетел в небо, слышен сзади чей-то ход, я смотрю вниз с замираньем на краю у черных вод. все не кончится как сказка, нет кнопки "back", нет кнопки "сброс". пророк коснулся хладной дланью черноты моих волос. ***       Вы видели «Туман над Альбионом»? Если нет, то вы многое упустили. Если да – ответ все тот же. Мы многое в своей жизни упускаем, поэтому еще одна потеря среди вороха предыдущих всегда будет оставаться незамеченной. Упуская целую жизнь из-под собственного носа, мы также не станем уделять этому внимание. Безразличие и человеческая слепота. Такова наша сущность и этого не изменить. Люди слишком многое усложнили и теперь не могут взять это под контроль или нажать клавишу «back». Все стало серым, безжизненным и до безумия невыносимым. Мы существуем в век, когда человечество утратило возможность быть счастливым, отдавшись состоянию тревожного ожидания. В век под названием «In interweaving de Suspenso et Anhedonia». Переплетение Саспенса и Ангедонии. «Туман над Альбионом» кажется не лучше обычного тумана над мостом, с которого собираешься прыгать. В воду, точно такую же, как и реальность, от которой хочешь спастись, - серую, темную, холодную. От дождя и конденсата перила мокрые, скользкие, а руки после них пахнут металлом. В голове проносятся воспоминания: беспросветные, лишенные смысла и пахнут стекающим с рук на пол соленым красным железом. Внутри ничего, кроме чувства, что все окружающее не более, чем декорации, а ты сам симулякр. Дождь заливается под куртку и в сердце, ветер бьет в лицо и под ребра, пальцы и подошва поношенных берцев скользят по парапету. Руки дрожат, дыхание тоже, сердце впервые дает сигнал о том, что все еще работает, пропуская удар. Но уже все равно – время, что было отведено на перезапуск, прошло, произошел сбой и этого не исправить. Он знает, он пытался. Ничего уже не исправить. НичегоничегоНИЧЕГОничегоничего… Он сломался. А весь мусор уходит в утиль, на переработку, на корм червям и рыбам. Сверху пролетает чайка, Джисон слышит ее крик и поднимает голову, тяжело дыша. Он хочет кричать вместе с ней и вместе с этим не хочет ничего. Полный абсурд, диссонанс, конфликт мозга и тела. Серый шарф бьет по плечам и лицу, пытается привести в сознание, но только путается, мешает и злит, поэтому за свои жалкие попытки отправляется в свободный полет, а со следующим порывом ветра и в плавание. Дорога открыта, путь свободен. Труднее всего – начать, но первый шаг сделан, поэтому теперь будет легче. А после - еще легче. Перекидывая ногу, парень смотрит вниз и оттого его немного шатает. Нет, он не боится, он уже давно ничего толком не чувствует. В голове одна надежда на то, что все продлится недолго. Умирать медленно и бессмысленно он научился еще на земле, внутри и между бетонных коробок, вода – единственное оставшееся седативное и анальгетик. Он стоит, смотрит на воду, пока ее бездна смотрит прямо в него, чувствуя застрявшую где-то глубоко родную ей соль, что рвется наружу. Но сам Джисон не в силах помочь ей в этом. Даже себе оказался не в силах, потому и стоит сейчас здесь, переступая с ноги на ногу у самого края, пока ветер подталкивает в спину. О чем он думает? Сам не знает. Уже давно ни о чем или о слишком многом, парень не понимает. Да уже и не хочется вовсе, совсем ничего. Пусто. И в этой пустоте слышно эхо шагов. Джисон обернулся. Нет, он не волнуется. Из-за тумана его не видно, а когда расстояние станет категорически близким, его уже здесь не будет - беспокоиться не о чем. Он заносит одну ногу над пропастью, ту, с которой совершит один спасительный шаг от жизни. Эхо женских каблуков все еще далеко. Пора. Но именно в этот момент что-то идет не так. — Далеко собрался? Мимо, равнодушно цокая, проходит молодая женщина. Некто в кепке провожает ее цепким взглядом и хватает Джисона за шкирку. — Для тебя у меня есть немного другая дорожка, парень, но только если ты согласишься, а так - я тебя не держу, - незнакомец отпускает его, поднимая вверх руки, потому что сейчас ему все равно, как и всем остальным. Джисон поскальзывается, балансируя на одной ноге, и поворачивается к нему лицом. В последний раз смотря вниз. Ему терять нечего, потому что уже давно все потерял. Он заносит окоченевшую ногу.

***

— Чанбин. — Джисон. С этого началась новая дорожка. И, как подобает новому, она была белой. Чанбин достал, Чанбин показал, как, Чанбин рассказал, что ждет за гранью этого мира, где начинается совершенно другой - мир наркотического спокойствия. Джисон думал недолго. Ему было уже совсем все равно, каким образом покончить с настойчивой иллюзией реальности по Эйнштейну. Выходя за рамки возможного, он и вовсе забывался, ощущая себя и своего нового знакомого внебрачными детьми Умиротворяющей Фантасмагории. Поначалу многое его пугало, но страх этот не был сравним с тем, что он чувствовал ранее. Он всегда хотел путешествовать, мечтал о новых странах, а реальность ограничивала открытиями переулков, дворов и улиц, заброшенных полуразрушенных домов и зданий, сопоставимых исключительно с тем, что находится в лабиринтах его головы и, как бы он не недолюбливал это слово, души, которые заменили улочки древних городов и остатки былых цивилизаций. Поэтому впервые почувствовать страх новых открытий и одновременно сладкое волнение перед ними Джисон смог только теперь, глядя на магистрали ровной стеклянной поверхности стола, покрытой двойными сплошными разделительных полос. Его носило от одного берега к другому, к местам, что он видел только на картинках брошюр или не видел никто вовсе; бросало к солнцу и сразу стремительно вниз, он мог дотянуться до звезд, пустить рябь по небу или даже прыгнуть в него, как в одну из грязных серых луж под треснувшим окном. Даже обычный холод пола, на котором он лежал, обретал свою форму, просачивался между пальцев, прорастая тонкими махровыми нитями, обволакивал тело. Джисон водил рукой из стороны в сторону, смотрел, как галлюцинаторные Блуждающие Огни снуют между мягкими травинками проросшего кафеля и потрескавшегося ламината, отбрасывая успокаивающее и манящее свечение. Про них в детстве рассказывала мама, когда-то давно, задолго до своей кончины. Он был под водой, под тоннами воды, не имевшей ни веса, ни влаги; чувствовал живые объятия матери в том месте, где она соприкасалась с его телом. Будто в залитой LCL контактной капсуле пилота Евы. Сейчас тело – это одна большая точка соприкосновения. Над ними проносятся люди, время, плывут по течению рыбы и водные обитатели, пуская пузырьки воздуха, оседающие на коже. Видно прошлое, слышно настоящее, и ощущается запах будущего. Все возможные вселенные и измерения собраны здесь, в одной комнате. Ему все это в кайф. Мертвые не вспоминают, живые не волнуют. Как давно он этого искал… Парень поворачивает голову – мир вертится вместе с ним. Они лежат на стене, они смеются. Джисон смотрит на старшего и знает, что тот тоже будет смотреть на него, просто знает. Профиль Чанбина красивый, черты можно смазать взмахом ресниц, но даже это ничего не испортит. В голове проносятся обугленные иконы Нотр-Дама-де-Пари и святой громоотвод, который не сможет спасти от становления двадцать девятым обезглавленным библейским царем Собора, потому что Джисон теряет голову при одном взгляде на Чанбина. — Мне нужен Гюго, - он смеется, проводя костяшками пальцев по чужой скуле, гладя волосы и ловя вопросительный темный взгляд. – Он должен меня спасти. — От чего? – Со поворачивается на бок и проводит пальцем по шее напротив, ощущая, как двигается кадык под вибрирующей кожей. — От тебя, - он привстает на локтях, смотрит на одного из наркосвятых сыновей Богоматери Эйфории и чувствует, что уже сгорел. – Потому что я хочу безнаказанно целовать тебя и твои губы, а не просто смотреть, как нищий прихожанин. Руки на теле пускают к противоположной стене оторвавшиеся от него пузырьки воздуха. Воздух плавится. Они падают на потолок, когда старший смотрит вниз, на лицо Джисона под собой, и ведет пальцем по линии челюсти. Джисон не дышит, но чувствует, как они медленно опускаются на пол и мир совершает новый кульбит на свое усмотрение. Такая маленькая и приятная, но еще не смерть. Холод пола мягкий, похожий на высокую траву из самой тонкой шелковой пряжи. Тело и разум – новые точки соприкосновения с чем-то новым, все органы чувств достигают своего апогея, сердце подходит к конечному удару по ребрам. Поцелуй Чанбина похож на готический мотив «черной смерти» в поэтике барокко.

***

Джисона бросает от берега к берегу, но на этот раз острова сотканы из осколков, жалящих не хуже плавленого свинца на голой коже. Мечты и надежды легко разбиваются о стену, как обычная дешевая ваза из магазина уцененных товаров. Сейчас зелеными стеклами они вонзаются в молодую плоть, выпавших из открытых окон того, что он уже слишком давно перестал считать душой. Кто же знал, что за божьим благословлением моментально последует кара, а собственное тело решит помочь добить тебя. Парень никогда до этого не верил ни в одного бога, но продолжал носить в себе ненависть к нему и маленькое кольцо-оберег от матери на левой руке. Покорившись сейчас, он пал, а не вознесся. Вера, любовь, почитание – всего лишь причины и оправдания для того, чтобы все уничтожить и погибнуть самому. Если бы он вспомнил это раньше, то уже давно бы лежал на дне между этими самыми берегами и спокойным неподвижным взглядом наблюдал шторм из-под темной толщи воды. Если бы Чанбин снова спросил: — Точно спрыгнешь? Он бы ответил: — Точно спрыгну. Но теперь он неподвижно лежит на ледяном и мокром кафеле ванной, свернувшись огромным уродливым эмбрионом, лежит, пока дрожь проникает тонкими иглами под самую кожу, скребет кости, впивается в органы и заползает мятой проволокой через рот как можно глубже. Он чувствует, он видит, он ощущает. Парень неподвижен, а исколотый разум мечется вместе с телом в своей параллели, и до того это схоже с психоделическим арт-хаусом, что мозг Джисона не выдерживает и заставляет тело кусать себя за запястья, чтобы вернуть реальность, от которой бежал, и не сойти с ума. Не выдержав, он кричит, раздирая и без того надтреснутую глотку. Стучит ноющим кулаком об пол и зовет Чанбина. Чанбин далеко, его нет в квартире. А еще здесь нет успокоения и лекарства для его больного сознания. В квартире царит первозданный хаос, помноженный на погром, устроенный Джисоном на пару с его помешательством на излюбленном лекарстве от здоровья и собственного существования. Он смотрит в коридор, пол которого усеян мятыми бумажками, одеждой, белыми и оранжевыми полупрозрачными баночками. Их содержимое бисером разбросано по дому и сложено в узоры отчаяния вокруг него самого. Все не то, ничем ему не поможет. Хан с трудом открывает глаза, переворачиваясь на спину, и подставляет лицо лучам лампы накаливания. Ему кажется, что они не только греют не хуже солнца, но и во многом его превосходят, потому что это единственное солнце, которое не потухнет даже с наступлением ночи. Пока лампочка не перегорит или ее не убьет короткое замыкание. О последнем он тщательнее подумал, перенося на себя. Где-то в нем произошло короткое замыкание и убило все живое. Гиннунгагап. Первичный хаос и мировая бездна в скандинавской мифологии. Сама лишена жизни, но смогла подарить ее двум мирам. Про нее тоже когда-то рассказывала мать. Она верила, что из ничего может родиться многое. Джисон ждет, когда родится его новая жизнь. Ждал. Чанбин не знает, для чего он не дал прыгнуть этому парню, не понимает, для чего он это сделал. Боится. Думает о том, что, если он спросил бы снова: — Точно спрыгнешь? Тот бы ответил: — Точно спрыгну. Сидя в сквере недалеко от дома, он с силой давит локтями в колени, будто под ее действием начнет работать мозг, очнувшись от боли. Единственное, что сейчас он может знать точно – Чанбин к Джисону привязался. Нет, это мысль вовсе не в стиле «мы в ответе за тех, кого приручили», нет. Это именно то ощущение, когда понимаешь, что еще одна минута, секунда, взгляд – и ты пропал. Это именно та привязанность, которая опутывает прочным жгутом колючей проволоки твое горло. Для Со нет ничего хуже, чем ощущать поводок на шее, а вместе с ним пожирающие слабость и уязвимость. Если быть честным, он ощущал себя и Хана героями «Алисы в Стране Чудес», правда, переделанной на новый лад. Он был Черным Кроликом, который увлек за собой бедного ребенка в страну не Чудес, но Психодрамы, через Бездну Страданий. Пуская блики крышкой якобы серебряных часов, он провел его туда, а потом и вовсе оказался не Кроликом, а Безумным Шляпником без часов, но с парочкой заточенных и сверкающих ножей за сгорбленной спиной. В пакете скудный набор продуктов, который вряд ли закончится даже через полторы недели, в кармане пара новых доз, в середине груди зияющая дыра, а в его квартире на полу ванной лежит то, что осталось от Джисона, и страдает от продолжающихся ломок. Он этого не знает, как и того, что сегодня будет заниматься промыванием желудка и оказанием первой медицинской помощи, пока остальные жители города будут наслаждаться теплыми кружечками чая в кругу семьи в огромных креслах, запихнутых в свои жилые коробочки панельных домов. Он понимает, что, возможно, все это неправильно: его жизнь, каждого в этом городе и на планете. А теперь, по его милости, и Джисона. Ровно каждые три дня он жалеет об этом порыве собственного эгоизма, каждую неделю ловит лучший приход в своей жизни (особенно, когда лежит с Ханом под боком, накрывшись одной тонкой простыней, мешая в воздухе фееричный оргазм и дым сигарет), и уже ровно второй месяц наблюдает за тем, как тот не оставляет непрекращающихся попыток покончить со всем этим, вошедших в очередную больную привычку. После скрежета ключа в замке и скрипа двери Чанбина встречает тишина коридора и холод открытых окон. Повсюду валяются вещи. Он бросает пакет и куртку прямо у входа, зовет Джисона по имени снова и снова. Он обегает каждое открытое настежь окно и всматривается в темноту в самом низу, у асфальта и оград. Пусто. Но это еще не значит, что все в порядке. В ванной горит свет и разбросаны таблетки, собранные со всех ящиков. Под ногами хлюпает вода, от которой начавшие уже давно растворятся медикаменты стали похожи на жуткую инсталляцию «Водных лилий» Моне. Посреди этого современного искусства и воды лежал Джисон, и из его неморгающих, устремленных на свет глаз текли по двум дорожкам слезы, смешивающиеся с залитым кафелем. Дрожь была единственным признаком жизни в нем. Психоделика. На все попытки привести его в чувства он отвечал полным равнодушием и молчанием, будто навсегда застыл и превратился в немую куклу. Может быть когда-то давно парень этого и хотел, но перспектива остаться навсегда заточенным в обездвиженном и искалеченном теле, не имея возможности даже закрыть глаза, наверняка снилась в самом жутком кошмаре многим из нас. Нет хуже самопроклятия, чем заиметь тюрьму для разума в собственном теле. Мутная вода разбивается о дно ванны, стекая с некогда футболки, ставшей половой тряпкой. Шорох. Чанбин отрывает глаза от мокрого пола и видит протянутую ладонь сидящего уже в коридоре Джисона. — Дай мне… Вытерев лоб запястьем, Со отворачивается, возит футболкой по плитке в белых разводах и отправляет воду в слив. Еще раз. И еще. Когда он снова поворачивает голову, видит, что из-за угла также высунулась и растрепанная голова с покрасневшими веками на бледном лице. Тряпка летит в ванну, падая с грохотом, грязными словами и брызгами. Карманы куртки, брошенной им на пол у двери, выворачиваются наружу чуть ли не под самый корень, исторгая из себя содержимое прямо под ноги старшего, которое он, занятый агрессивным поиском, нещадно растаптывает, не обращая внимания на боль или треск. Куртка летит обратно и отбрасывается прочь. Под нос Хана падает смятый сверток коричневой упаковочной бумаги. Он смотрит то на него, то на стоящую над ним фигуру. Чанбин зол, а Джисон обессилен и очень болен. Вскрикнув, первый опускается, подбирая бумажный ком, что через секунду оказывается разорван. Схватив один из выпавших пакетиков, он трясущимися руками только с третьей попытки достает часть содержимого. Следующим шагом стало вжатое в стену горло младшего, пока пальцы второй руки пытались разжать поджатые в воющем страхе губы. Рявкнув, чтобы тот открыл «свой блядский рот», Чанбин с силой давит и засовывает пальцы внутрь по самые гланды, всовывая туда несколько разноцветных таблеток. А Джисон задыхается и неистово кашляет, словно в приступе чахотки, готовый выплюнуть легкие наружу вместе с остальными внутренностями, которые с каждой сотой ускоренной секунды все громче грозятся воспроизвести «Натюрморт с мясом» на фоне «Заката в Живерни» старого доброго и мертвого Моне прямо на грязном полу. Из его глаз катятся новые слезы, а изнутри разрывает колюще-режущий смех, раздирающий и без того надтреснутое и разодранное горло, которое все еще сжимают чужие руки. Чанбин отбрасывает его, как ребенок отпихивает подальше надоевшую игрушку. Только он сам уже давно не ребенок, а то, что осталось от человека перед ним, все еще не считается игрушкой. Под безумный смех он срывается с места и бежит прочь, чтобы потеряться в крохотной квартире, затесаться среди мебели и слиться со стенами. Ни в коем случае не оглядываться. Позади него вместо Джисона, воды и отчаяния - Содом и Гоморра. Он сам - бегущий прочь племянник Авраама. Ни в коем случае не оборачиваться. — Это все ты, ТЫ! – выкрики между мокрым от слез смехом, царапают кору мозга, заставляя закрыть уши руками. Удары по стенам, полу и остаткам воды. Чанбин чувствует их на своем лице. — Ты виноват! Чанбин поскальзывается на мокрых носках, падает между шатающейся тумбочкой и застеленным матрасом. Сжимая в тисках голову, до разноцветных вспышек смыкает веки и стискивает зубы. Он зол, напуган и беспомощен. Ему хочется исчезнуть, превратиться в соляной столп, вырвать все чувства и эмоции без остатка и, наконец, впервые вздохнуть с облегчением. Чем больше Джисон кричал, тем сильнее становилось это желание. Он и вправду был виновен во всем, что сейчас происходит. Чертов безбожный эгоист. Трус, который просто боится умереть один, поэтому тянет за собой других, трус сейчас вжимается в стену и пружины, и не может сделать совершенно ничего, кроме как снова начать молиться приспешникам Богоматери Эйфории, принимая в себя Святое Причастие. Синяки распускались мягкими цветами, мокрые дорожки испарялись в посеребренное обрамление его лица, водоворот эмоций не исчез, но отошел на второй план, чтобы после нагрянуть снова. Оборванные обои тянули свои шуршащие лепестки на биение сердца и цеплялись за ноги Чанбина, пока тот то ли плыл, то ли шел туда, откуда недавно бежал. Джисон все так же сидел, но уже стихнув, водил пальцами по подсохшей луже, поднимал руку вверх и играл со стекающими каплями, пытаясь прийти в себя или уже окончательно выйти, захлопнув дверь назад, чтобы пополнить списки без вести пропавших. Усевшись рядом, а точнее скатившись по стенке, Чанбин стал смотреть на него, выпрашивая немое прощение за все. Совершенно за все, будто младший был человеческим воплощением всего, что он успел испортить за свою жизнь. Некий мессия, несущий любовь и прощение в его обветшалый дом. Он молил, но получал лишь молчание и безразличие, как от самого настоящего божества, внемлющего сотне и тысяче таких же молитв, но занятого своим собственным «приходом». Сжимаясь и утыкаясь в его плечо, старший вслух повторял свое бесконечное прости, цепляясь за чужую холодную руку. Джисон гладил его по щекам и целовал кончики волос. — И ты меня. — Мы обязательно слезем, обещаю… — Я знаю.

***

Обещания с такой же легкостью теряются в словах, с коей Минхо и Хенджину удавалось расположить к себе. Они воистину являлись ангелами во плоти. Именно во плоти, потому что изнутри Джисону они показались не многим лучше их самих. И он ни разу не ошибся. Уже несколько дней за неделю ребята по одному или вместе побывали гостями в небольшой квартирке, каждый из визитов принося с собой кое-что новенькое на «закуску». Хорошо иметь в друзьях двух посланников Небес их любимой Богоматери. В очередной раз позволяя волне благословения накрыть себя с головой, Чанбин в забытье смял необычно мягкие и притягательные губы Джисона под их внимательный взгляд и праведнический вскрик Хенджина. Кухня была похожа на небольшой опиумный притон: дым, запахи, расслабленные тела на полу, маленькие пакетики там и тут, часть из которых Со, приняв из рук Хвана, отложил в свою небольшую коробочку для «подношений». Потеряв счет времени, они наслаждались моментом друг с другом. Джисон снова гладил мягкий воздух, давая вспомнить телу это удивительное ощущение отдаления от мира живых и мертвых. Поддаваясь упоению, он оставил остальных и двинулся исследовать каждые угол и поверхность квартиры, не обращая внимания на оскал и пару хищных глаз, следящих за ним. Балансируя между стеной и полом, снова поменявших свои силы притяжения, он покачивался в разные стороны, расставив руки, точно беззаботный ребенок на тонком бордюре. Для него все вокруг уже пахло любимой зимой и ароматом разнообразных цветов, которые всегда стояли в хрупкой вазе у кровати матери. Сладкий Алиссум был ее любимым, поэтому его аромат он мог узнать из тысячи. Она часто говорила ему, что не все, что прекрасно, таково на самом деле. Когда-то существовали цветы, настолько пьянящие своим ароматом, что никто не мог остаться равнодушным к ним, входил в пещеру, где они росли, но после никогда уже не выходил наружу. Ведь сами цветы были частью прекрасных на вид демониц, которые заманивали свою жертву ароматом, сладкими речами и поцелуями. Они оставляли путников у себя навсегда и превращали в пищу для своих корней. Вспоминая все это, Джисон кружил по импровизированной спальне, где вместо кровати на полу лежал старый матрас, его касались тысячи нежных лепестков, манящих, пахнущих лучшими воспоминаниями. Он отчетливо чувствовал каждое прикосновение: к рукам, плечам, шее и ногам. Хан отдавался этому вихрю, слыша в ответ свое имя, и улыбался. Тот обнимал его, его плечи и щеки, касался губ, и иногда можно было подумать, что эти самые цветы аккуратно целуют парня, чтобы не спугнуть. Не размыкая век, парень устроился на матрасе, отдавшись далеким закоулкам памяти и цветочной ласке. Но чем глубже он погружался, тем беспокойнее все вокруг становилось и тем меньше он хотел видеть. Заботливое лицо матери сменилось громким криком отца и болью в области шеи, будто на ней сомкнулись острые зубы, кислорода критически не хватало, губы ужасно ныли. При попытке открыть глаза, он не смог увидеть ровным счетом ничего, потому что плечи его пригвоздило к матрасу, от чего голова прошлась по стене, молниеносно взрываясь от боли и погружая все в темноту. Калейдоскоп мыслей превратился в кошмар внутри него самого и в реальности, окутывая теперь лишь болью и страхом. Когда он увидел и ощутил чужие пальцы вместо нежных лепестков на своем лице и размытый силуэт, сшитый на скорую руку из самой темной и плотной дымки, ему хотелось только кричать. Ощущение того, что он оказался погребен заживо, отдавалось внутри громогласными ударами сошедшего с ума сердца. Тело придавили тонны и тонны сырой земли, расползающейся по нему, забивающейся в рот, нос и глаза. Легкие и глотка горели в агонии, потеряв свой голос. С каждым прикосновением когтистых рук и острых зубов душа Джисона замирала, сжимая сердце от страха, а то пропускало серию ударов. Он хотел закричать, ему это было нужно, как тонущему спасательная шлюпка, дрейфующая по ледяным волнам. С силой стиснув зубы, парень почувствовал, что запахло кровью, и услышал чье-то шипение. В рот полилось железо. Хан снова был на мосту под дождем, но вместо воды внизу бушевало кромешно-черное пламя. Он закричал. Когда его стали слепить свет и глушить голоса, он смог немного прийти в себя и начать дышать, чтобы сразу же поймать взглядом Со, треплющего на полу Минхо под ругань Хенджина, который сначала пытался не дать ему разбить лицо последнего, а сейчас замахивающийся вместе с парнем. На руке Ли кровоточил след от зубов. Джисон размазывал по своему лицу его кровь. Он не помнил все до мельчайших подробностей. Лишь то, как его било крупной дрожью, пока Чанбин тащил Минхо за шкирку и выбрасывал за дверь. Хенджин был щедр на извинения, которые никак не могли поместиться в маленькую бедную головку Хана, и изо всех сил держал вырывающегося, выкрикивающего проклятия, своего то ли друга, то ли тайного любовника. Чанбин всю ночь не выпускал из рук Джисона, осыпая младшего поцелуями и своими слезами. Когда он стирал чужую кровь с его лица, касался израненных губ и синяков, его руки неустанно дрожали. Он снова все испортил. Недоглядел, оставил. Хорошо иметь в друзьях двух посланников Небес их любимой Богоматери. Но не стоит им давать волю, а дав – отнимать. Коробочке для «подношений» Чанбина скоро предстояло опустеть. — Мы обязательно слезем, обещаю… — Я знаю. — Мы заведем новых друзей и знакомых… — Я знаю. — Скажи, Хани, ты бы снова пошел к мосту? — Я… Чанбин целовал его мокрые щеки.

***

Человек умирает, когда он встает на месте. Когда останавливается его жизнь и на ее место приходит тяжкое бремя влачить свое жалкое существование. Джисон всегда считал, что невозможно ничего вернуть, пустить вспять или начать сначала. И тем более ни за что не получится обратить последствия смерти, потому что она цепко держит в своих когтистых руках каждую мелкую сошку и большую шишку, потому никого нельзя выторговать, потому что никто никогда уже не вернется, заняв положенное место в коллекции таксидермических изделий. Он это понял давно – на похоронах единственного человека, который считал человеком его самого. Тогда наконец-то он понял и истинный смысл мифа об Орфее и Эвридике. А потом настал день, когда очередным утром проснувшись в объятиях Чанбина, Хан снова поверил, что можно попробовать еще раз. Он искренне в это верил, впервые за долгое время отказавшись от мыслей про злополучный мост в то туманное дождливое утро. Впервые он проснулся без отчаянных криков в голове, до шума давящих на барабанные перепонки изнутри, и открыл глаза без ожидания того, как их выжжет усопший мир, понемногу начавший возрождаться для него, словно феникс. Чанбин обещал, что все будет в порядке. Когда дрожь и боль снова, как тогда на полу ванной, накрыли Джисона, он принял их, как святое причастие, которое дерет горло, прежде чем отпустит грехи после исповеди. Он знал, что будет сложно и больно, но был готов стоять до конца. Как стойкий оловянный солдатик под натиском не очищающего, а пожирающего все живое, огня на глазах хохочущего горбоносого черта из табакерки. Когда-то он, как и Чанбин, только читал о процессе и последствиях отказа от религии даров Богоматери Эйфории, а сейчас снова чувствует весь ее гнев на себе. Его тело горит в этом огне, а потом страдает от жгучего холода, будто из самого Ада Бытия его бросают умирать между Куполом Аргуса и Куполом Фуджи. Он терпит и почти справляется с очередным приступом неоправданного гнева, прежде чем превратить половину окна на кухне в пиротехнику с использованием битого стекла. Потом его накрывает безразличием и равнодушным смирением – он лежит и ощущает себя Принцем из той самой сказки Уайльда, название которой обещало Счастье, но скрывало лишь слепую Печаль и немую Смерть на руках оледеневшей статуи, неподвижно плачущей и скрывающей скорбь. Когда мама читала ему ее, он всегда плакал. Ее кольцо на пальце уже давно оставило выемку. Джисон смотрит на нее и проваливается взглядом в могилу под своими ногами, где в дешевом ящике забит кривыми гвоздями единственный человек, который считал человеком его самого. Он смотрит вниз и кричит, пряча в ладонях лицо, падает в могильную пустоту и откашливается, садясь в наполненной ванне, где свет мигает, а вода начинает течь ржавая - цвета переспелого и загнившего апельсина. Слышны топот и выкрики отца. — Мам! – пытается вылезти, цепляясь за бортики, но скользит на чем-то вязком и падает обратно. Слышен вскрик матери. Вода на руках, лице и одежде красная, липкая и пахнет железом. Она тяжелой волной льется через край, мгновенно смывая парня за собой вернувшимся от захлопнувшейся двери цунами. Его сносит и перекидывает за перила моста, которые больно бьются о спину. Снова падает - с моста впервые. Как только Джисона касаются мокрые щупальца цвета асфальта, тело и разум его рассыпаются звенящей крошкой под удар колокола Церкви, на пороге которой стоит хен и с ужасом смотрит на него. В следующую секунду молния бьет прямо в шпиль - обезглавленных библейских царей в Соборе становится двадцать девять. Теперь готический мотив «черной смерти» в поэтике барокко похож на поцелуй Чанбина. Со, как никто другой, знает, каково отвернуться от Святой Длани, тебя кормящей, и знает цену ее предательства.

***

Когда Хан приходит в себя, старшего в квартире уже нет. Он сидит на той же лавочке, что и в прошлый раз, только небо над ним уже не такое темное, а воздух холоднее, поэтому и куртка теплее, с карманами поглубже. Чем глубже, тем больше секретов, но сейчас они практически пусты, как и он сам. Погода не та, что раньше, уже давно – минуту назад Со понял это по-настоящему. Парень никогда не был чувствителен к погодным изменениям, но теперь отчетливо ощутил извращенную метеозависимость своей жалкой жизни. Врет, снова врет. Кроме всепоглощающей пустоты, внутри у него бьется множество режущих мыслей и чувств. Он понимает, что врал себе и остальным, все время врал, начиная с того момента, когда сказал, что держит все под контролем, и заканчивая сегодняшним вечером. Чанбин трус и эгоист, который просто боится сдохнуть в одиночестве, больше, чем обречь себя или Джисона на непрекращающиеся отходы и ломки. Он знает, что каждое обещание слезть, стало очередной ложью в будущем, которого у них не было и, как оказалось, все-таки нет. Тогда на мосту он остановил Хана все по той же причине: «Тому, кто собирается прыгать, все равно, как распрощаться с жизнью». Со с самого начала обрек его на смерть рядом с собой. Передумал ли он? Когда-то, может быть… Сейчас, когда парень, оставшийся в квартире, похож больше на огромный воспаленный нерв, изнутри нацеленный на самоуничтожение, старые мысли мигрировали в его голову вновь. А ведь раньше он и вправду думал, что все может измениться, поверил, что можно попробовать еще раз. Нет. Невозможно ничего вернуть, пустить вспять или начать сначала. Чанбин давно перестал радоваться чему-то, будучи мертвым внутри, но живым снаружи. Кажется, так все говорят? Только долгое время все было наоборот: он умирал снаружи, впечатывая себя в матрас, а взгляд в потолок с осыпавшейся побелкой, но продолжал жить внутри, словно в персональном Аду, созданным будто не им, а кем-то другим вовсе, потому что эта жизнь, спрятанная где-то глубоко внутри, буквально разрывала на части своей энергией диссонанса. Созидание представляет собой самую мощную силу, которая может и разрушать, когда процесс идет неправильно или утрамбован в маленькую черепную коробочку апатичного тела. Созидание и разрушение неразделимые и взаимозаменяемые понятия, следующие одно за другим. Они едины: разрушая что-то, неизбежно создаешь новое, а создавая – рушишь. Он рвался наружу, но натыкался на стену собственного существования, постепенно теряясь внутри себя самого. Всегда все делал неправильно: принимал не те решения, читал не те книги, переходил дорогу в неположенном месте и до сих пор стирает красящееся цветное с белым. Если раньше можно было исправить хоть что-то, то сейчас он давно проглядел нужный поворот да позабыл все дороги. И увел за собой Джисона, который не так давно рассказывал ему сказку о Пряничном домике и двух детях на тропинке, оставлявших «путеводные» хлебные крошки за собой. Крошки съели птицы, а детей, потерявших дорогу, почти что съела старая ведьма. Хану об этом читала мама. Чанбин очень хотел бы застать ее и спросить, куда пропали крошки-метки с его узкой тропинки. Когда-то он слышал, что пока деяния согласуются с совестью и Божьим учением, у человека есть только один вариант поступков – верный и правильный, поэтому понятие выбора на самом деле нет. К сожалению, он давно утратил веру в мораль, а богам молился всегда довольно сомнительным. Основная вера его состояла из двух вещей: хороший приход и ожидание трагичного конца. Он знал, что никогда не сможет умереть от старости и обязательно прихватит с собой кого-то. Заманит, соблазнит, напоет сладкозвучную мелодию и утащит на усеянное костями дно. Сейчас излюбленный Ханом мост кажется дланью, протянутой добрым Господом Богом, добрым сыном Богоматери Эйфории, который дарует всем прошедшим через ложь его родительницы прощение и успокоение. Только вот Чанбину она никогда не врала – для него ее руки всегда были правдиво, а оттого жестоко ледяными. Совсем как воздух вокруг, как взгляды из окон, как твердость в правом кармане. Все мы дети Умиротворяющей Фантасмагории и посланники Богоматери Эйфории, думает Со, глядя в чужие окна-иконы, обнесенные рамами стеклопакетов, полные одинокого множества ликов святых, что обрамлены неказистыми нимбами лампочек и люстр. У каждого своя молитва, но имя носит она одно и потаенная просьба всегда одинакова – возвращение блудных детей под начало Матери, дарование пути в Либеросис, место, что люди прозвали раем. Джисон говорил, что либеросис - сложное чувство, которое незнающему сложно выразить одним словом, поэтому все говорят о нем, как о желании избавиться от взрослой жизни: сбросить оковы извечных тягот, несправедливости и беспокойства о будущем, сбежать от отчаяния, перестать оборачиваться назад, - желание вернуться в счастливое детство. Так говорила ему мама. Чанбин считает, что они не зря делят одно название. Чанбин встает. Ему нужно вернуться Домой. *** Хан сидит на промерзшей кухне, покачиваясь на стуле, пока сквозняк хозяйничает в его волосах, вплетая в них маленькие хрупкие снежинки. Его не трясет от холода, он не чувствует тела и заиндевелых костей. Смотрит в распахнутое окно, из которого нанесло маленькие сугробы на подоконник и пол; окно, из которого привычной серостью на него смотрит потерявшаяся в приходах и ломках действительность. Перед глазами парня въевшийся в сетчатку и память пейзаж с той самой потрепанной временем открытки, что лежит в наволочке его подушки. Мама до последнего хранила ее там же. «Атагосита, улица Ябукодзи» Утагавы Хиросигэ. Джисон заглядывается на ткань одежды фантомных людей под зонтиками, слышит движения реки и пролетающих птиц, чувствует скрип бамбуковой изгороди и улыбается проступающей надписи, сделанной до боли знакомым почерком. Он все еще не знает, как это читается на японском, но знает, что переводится одной фразой - «До встречи». Всегда мечтав путешествовать, боялся, что его не хватит, что рассыпится по дороге и никогда не вернется назад, потому что искать его будет некому даже по оставленным на тропинке крупицам самого себя. Хан думал о том, что прорастет на одной из обочин где-нибудь в Филиппинах на Народном проспекте, рассекающем Кесон-Сити, растоптан в переулках северного Гар-дю, съеден собаками в Сен-Дени или окрасит алым и без того красные фонари в самом знаменитом квартале района Синдзюку. Совсем недавно он встретил бы такой конец с чувством удовлетворения, стучащим по вискам, раскрыв встречные объятия тупым ножам и мозолистым рукам на шее, желтым зубам и стекающей по вшивой морде слюне, но сейчас… Гиннунгагап. Первичный хаос и мировая бездна, лишенная жизни, но подарившая ее двум мирам. Об этом рассказывала мать, а еще она верила, что из ничего может родиться многое. Джисон слишком долго ждал рождения его новой жизни, чтобы не расплакаться сейчас, ощущая вьющееся внутри себя тепло пульсирующего ростка, сумевшего, наконец, пробить его почерневшую скорлупу тела. Сжав футболку на груди, он встает, пытаясь идти на негнущихся ногах, и больно влетает бедром в подоконник, проскользив руками по нанесенному ветром снегу, словно по миллиарду маленьких острых осколков. Не обращая внимания на боль, тянет ладони к лицу и размазывает холод по виску и щекам - не успевшие растаять снежинки липнут к коже. Глаза блестят, как и окна домов напротив. В каждом из них отражается Чанбин, что уже давно бесшумно стоит позади него, застряв в проходе кухни. Джисон говорит: — Ты долго. Чанбин отвечает, что стало сложно что-то найти, и косится на магистрали ровной стеклянной поверхности стола, покрытой двойными сплошными разделительных полос, из которых осталась всего одна. Хан сорвался. Хан похож на человека, начавшего свое превращение в труп. Тот самый момент легкости, после которого следуют мучительные финальные титры. От наливающегося застывшими слезами кома тяжело дышать, а потрескавшаяся улыбка фигуры у окна режет не хуже бритвенного лезвия по сожженной коже. Со сползает на пол, не понимая, чего боится больше: увидеть этот скорый конец или повторить его от начала до конца в недалеком будущем. Одно он знает наверняка – Джисон на этом пути был сильнее него. А еще то, что он снова обманул его. Парень встает, сжимая металлический холод в кармане. — Хани… — Какая красота… Подойди, посмотри со мной! В охрипшем голосе обоих звенят предательские слезы, что осознали неизбежное, разбиваясь о далекий пол. Джисон утопает в словах, которые слетают с его заплетающегося языка в попытке заглушить реальность и старшего, но на каждое сотое «все получится и все пройдет» уже прозвучало одно единственное мучительное «нет». В ушах стоит звон. Он видит отблеск в оконном стекле позади себя и ему все равно – Хан искренне верит в новое начало. Чанбин уже все решил для них. — Все получится и все пройдет. — Да, Хани, да. — Мы обязательно слезем, заведем новых друзей и знакомых. Подойди, посмотри со мной… Со лишь крепче сжимает направленный вперед и чуть правее пистолет, смаргивая соленую влагу, машет головой и щелкает предохранителем. В голове миллион сожалений и тысяча «прости» на языке. Рука дрожит, но страх, наоборот, диктует, что это лучший выход. Раздается выстрел. Джисон снова сжимает футболку на груди. Отходя от окна, он все еще смотрит перед собой, на белый падающий хлопьями снег. Мысли о новом начале и будущем у них все-такие разные, сейчас он это понимает трезво, как и то, что покинуть Богоматерь Эйфорию им бы никогда не удалось. Джисон пропускает мимо ушей известный вопрос про не менее известный мост – старший ответ давно уже знает. «Снег пошел, Чанбин», - думает он. Чистый, как приходы, белый, как глаза Верующих. Когда Хан скатывается слезой из собственного глаза, старший подносит дуло пистолета к собственному виску. Когда Чанбин нажимает курок во второй раз, младшего уже впитал кафель. На рассыпающейся площади Разума вновь горит Нотр-Дам-де-Пари. Сверху пролетает чайка, оба слышат ее крик и поднимают головы, тут же падая. Как только их тела касаются мокрой поверхности цвета асфальта, все Земное и Разум рассыпается звенящей крошкой под удар колокола Церкви, на пороге которой стоит Богоматерь Эйфория и с презрением смотрит на вязкие волны. В следующую секунду молния бьет прямо в шпиль - обезглавленных библейских царей в Соборе становится ровно тридцать. Они вернулись Домой. Если бы кто-то снова спросил: — Точно спрыгнешь? Они бы ответили: — Точно спрыгну. Другого ответа у них быть не могло.