Песни ветера и звон червонных сердец

А во дворце, а во дворце…

Король наш славный жил.

И в том дворце он не тужил —

Вино текло рекой!

На сердце доблестном наращивая жир,

И днём и ночью правил пир

Он царственной рукой!

Но в том дворце, но в том дворце...

Все стекла в оках - лёд.

Еда на вкус как тлен,

И в кубках слуги травят мед.

Чтоб правда глохла в толще стен!

И только что вино одно

Ещё как кровь и сОлоно!

И в том дворце, и в том дворце,

В садах под сютню роз, но вся земля седа от слёз,

А воздух душит вонь...

Паленой плоти?

То только память о драканах,

Первых королях,

Что потерпели крах.

Ведь наш король, он человек,

Прервал их мрачный век,

Развеяв древних прах...

И ныне правит он вином за гневом спрятав страх.

Ведь в тот дворц, ведь в тот дворц…

Идёт одна Игра.

И в тот дворец, и в тот дворец,

Нам,друг мой, заглянуть пора.

Роберт ввалился внутрь покоев, пробив себе путь пивным брюхом. Маленькие чёрные глазки беспорядочно метались в глазницах. Затуманенный взор скользил по гладкому паркету и медвежьей шкуре, цеплялся за жар огня в растопленном камине, резную мебель и позолоченные кисти штор… Массивная фигура покачнулась. Втязь взмахнул пудовым кулачищем, грозя незримому врагу и порезал большой палец о царский венец — червонное пламя, охватившие золотым обручем царское чело утопало в косматой чёрной гриве, съехав набок. Небрежно нахлобученный на затылок символ власти и семи королевств казался дешёвой побрякушкой, жемчужным колье на шее портовой девки. Его законный обладатель замер у порога, опершись плечом о незримую стену, осоловело моргнул и мотнул головой в сторону… В сторону того, зачем он сюда пришёл. Далеко впереди маячила колыбель с пуховыми перинами и льняным одеяльцем, обитая золотом, со львом, вылепленном в изголовье, чьё единственное око сверкало алым рубином. Тяжёлый шаг громыхнул. На мгновение Роберту показалось, что весь мир пошатнулся и восстал против его желания, но это пустяк. Он воин! Он рождён в жерле сражения! В кровавой сече меж топором и острым лезвием клинка! Он отсек белобрысую башку самого Рейегара Таргариена! Бескрылая ящерица. Все они мерзкие, бесчестные ублюдки, больные выродки, поколения крово… Мешание… Брат с сестрой… Со следующим шагом Баратеона согнуло пополам и царские уста исторгли зловонную массу алкоголя и полупереваренной пищи, залив начищенные до блеска мыски кожаных сапог и длинную кустистую бороду, черную, как ночь. Поморщив распухшее до неузнаваемости, синюшное лицо, он схаркнул остатки желчи и утер пухлые, красные губы. Последний шаг и исполин застыл над… Пустой кроваткой. Длань стиснула перильце, со злостью дернув его на себя, едва не вырвав из крепления. Под скрежет золоченных ножек о деревянный пол, раздался яростный рёв. — Где?! Где мои дети?! Рыча, брызжа слюной на жемчужно-белые пелёнки, монарх бесновался, будто оголодавшая псина, которой щедрый мясник кинул кость, он вцепился и тряс несчастную колыбелку. Зтопившие карюю радужку зрачки таращились на морду позаточенного льва с лютой ненавистью, жаждой мести, жаром крови стучащей у него в ушах. Ту-дум, ту-дум, ту-дум. Разжалась хватка. Ту-дум, ту-дум, ту-дум. Полупрозрачный винный балдахин распахнут, меж четырёх столбцов застеленное атласным покрывалом ложе, едва примятое с самого края. — Шлюха! Шляется львиная… — мутный взор уловил изумрудный отблеск, а острый слух — шорох тяжёлой ткани, но обернулся и умолк богатырь по иной причине. Чутье ни разу не подводившее его ни в бою, ни в засаде звенькнуло натянутой тетивой. Она величаво восседала в одном из двух изящных кресел у камина. На низком столике играл медным бликами хрустальный графин с вином и полупустой кубок. Пшеничные локоны волнами ниспадали по покатым плечам к самым бёдрам, тонкую талию обхватывал расшитый бисером корсет, а над ним распахнутое декольте — с левого плечека приспущен рукав. К ладной, форфорово-белой груди жадно припал младенец, его маленькая светлая головка, покрытая медовым, мягким пушком, опералась на материнский локоток. Взор упал на крупный перстень, мигувший тёмной гранью с пальца правой руки, той, что прижимала к животу второго, мирно спящего, розовощекого принца. — Аааа… Нашёл, — рыгнул Баратеон и, косо ухмыльнувшись, направился к ним. Его супруга подобралась, распрямив едва сутулую спину, её глаза, насыщенно-зелёные, обрамленные пышными ресницами хищно прищурились. Она была львицей, готовой защищать своих львят ценой собственной жизни. И её коронованный супруг это знал, знал, как человек люто ненавидящий свою жену. Мерзавка воплощала собой всё, что отравляло его существование, лишало жизнь всякого вкуса, малейшего смысла! Его проклятие… Лиана Старк была словно весна на дальнем севере — долгожданная, свежая, вдыхающая жизнь во всё, что её окружало! Настоящая. На неё можно было опереться в трудную минуту, и она тебя на плечах понесёт улыбаясь за вас обоих — надёжная, нежная, тёплая. Закрыв глаза он видел её мягкую улыбку. Ровные белые зубы и смех, как перезвон колокольчиков. Глаза серые, но блестят, словно быстрый ручей под лучиком солнца. И волосы… Гладкие, сияющие огнём изнутри, мягкие, точно пух. Он помнил их запах — вереска и луговых трав. Умиротворение, воркующий голос в ушах, нежность кожи под слишком грубыми пальцами. У Роберта было столько женщин! Разных возрастов, форм, типов лица — со всего королевства! От высокородных леди до последней походной шлюхи, хоть порой разницы между ними… Но ни одна из сотен не была похожей на неё. Даже отчасти, мгновением, взглядом. Ни одна, кроме этой. Холодной, лощеной, приторно-сладкой кошки из клятого дома Ланнистеров. Они совершенно разные, да. Но в те секунды, когда его мерзопакостная женушка выходила из себя, сбрасывая налёт надменной вони, которая не покидала её личико, как злато сиськи, её глаза сверкали не драгоценными камнями, подходящими бездушной кукле, но зеленью леса! Подожженного, стонущего, умирающего, но жаждущего отмщения. И эти мгновения вгрызались лезвием кинжала в старую рану, которой воин не позволял зажить. Не желал забывать её раздирающую нутро боль и гнев, испепеливший его грудную клетку. Пусть хоть так… Женщина подскочила на ноги и дьяволицей зашипела ему в лицо, цедя сквозь стиснутые зубы: — Поди прочь, животное! Мы не желаем тебя видеть! — отвращение и злоба. Подколодная гадина, змеюка с ядовитым жалом. — Мои дети! — прикрикнул муж. Его ноги обрели твёрдость, а взгляд намёк на осмысленность. У Роберта Баратеона снова появился соперник и желанная цель. Он вглядывался в свертки шелковых пелёнок на руках венценосной леди, в крошечные сморщенные, розовые личинки своих отпрысков и хотел их забрать. Присвоить, как трофей — корону, железный трон, семь королевств, королеву. Удивительная шутка судьбы. Он всегда получал именно то, чего добивался. Всё, к чему бы ни потянулся, рано или поздно оказывались в его кулаке, но… Насмешка Неведомого, достигнув цели, он понимал, что проиграл и с треском. Венец полировался о его волос, а железный трон о отсиженный зад. Ему все кланяться, прикрывая дерзящие смешки, но это ли то, к чему он стремился? Справедливость, честность, честь, любовь? Царством правит то Джон Аррен, то Тайвин, мать его, Ланистр. «Вы будете не против внести некоторые коррективы в вопрос о церковных податях, Ваша Милость? Я уже внёс все необходимые поправки, отражающие интерес короны в этом… Щекотливом вопросе и испросил дозволения Верховного септона, заручившись его поддержкой, разумеется. Если хотите, мы можем обсудить все подробности. Необходима лишь ваша подпись и королевская печать. Вот здесь, пожалуйста», — хитрый, старый лис. Он выставил его идиотом перед всем советом! Деревянным болванчиком, марионеткой на ниточках! Это жалкий, плешивый кошак! Его дочь, плоть от плоти, вжалась в угол, между камнем стены и уютно потрескивающим камином, отбрасывающим причудливые тени. Сафьяновые туфульки леди упирались в коврик, расшитый танцем сказочных зверей, круживших у костра на задних лапах. В центр хоровод плюхнулась вымазанная в рвоте подошва. — Ещё один шаг и ты пожалеешь! Я львица с Утеса Кастерли! — она скалилась истинно желтогривой тварью. — Мы в Королевской гавани, женщина! — взревел Роберт. В тот же миг она метнулась в сторону, но ратоборец оказался проворнее, толкнув верткую тварь на пол со всей своей силы, так чтоб расшиблась о стену. Она сдавленно вскрикнула, прижав младенцев к груди. Впервые изящные черты исказил страх — животный ужас. По виску ручейком струилась кровь, капая на розовую кожу у соска и личико громкоголосого мальчика, отчаянно надрывающего свои легкие. Проснувшийся Джозеф тихонько подвывал брату, высунув ручку из щелкового плена. Серсея вжалась в камень, перебирая ногами — она пыталась отползти, чувствуя, как уплывает сознание и слабеют конечности. Лишь сила воли и материнской любви ещё удерживали её в реальности. Угроза её близнецам. Они должны жить! Она обязана их спасти от этого мостра, Джейме не простит, если их дети… — Джейме! Джейме! — сипло простенала королева. Её сердце заполошенно билось в узкой клетке корсета, она звала своего рыцаря, зная, что он непременно появится. Он всегда приходит на помощь, если о ней молила она, его единственная любовь. Увы, но сегодня… — А!.. Кличишь Цареубийцу на мою голову, женщина?! Ланнистерская потаскуха, его там нет! Он тебя не услышит, хоть всю ночь надрывайся! — вновь замахнулся для оплеухи, но сдержался, заметив кровь. Взять сыновей… Сына. Одного она стиснула мёртвой хваткой, так, что мальчик орал, а второй, наоборот, почти выпал из ослабевшего объятия — Серсея теряла сознание. Роберт насупился. Что-то, похожее на угрызение совести заскреблись у него в груди, но вот, изумрыдные очи закатились и леди упала в обоморк. Баратеон едва успел подхватить Джозефа прежде, чем тот упал. Семеро знают, чем бы это могло закончится для такого крохи — он целиком помещался в его сведеных ладонях. Живой, дышущий, рыдающий, копошащийся малыш. Мальчик. Наследник. Роберт гордо улыбнулся и распрямился, аккуратно прижал свою ношу к сердцу — счастливый родитель! Джоффри же оказался на коленях миледи. Он вскрикивал и причмокивал, голодный, ударившийся головой при небольшом падении, невольно оставленный матерью и намерено отцом. А на устах его смешались молоко и кровь.

***

Король грузно развернулся и направился прочь из опочевальни, в которой его больше ничего не держало. Под давлением плеча широко распахнулась чуть прикрытая дверь. За ней статуями закаменели два рыцаря в белых плащах, равнодушно косящих в даль. — Ваша Милость! — скрежнула сталь. Гвардейцы хором приветствовали государя, синхронно склонив головы. Арис и Баристан… Оба вздрогнули, услышав плач принца. Юный Окхарт стиснул рукаять меча, что, к счастью, никто не заметил. Хмурый взор скользил по замшевому дублету, грязной густой бороде и ребёнку, неловко пристроеному на согнутом локте. — Ваша Милость… Кажется, Его Высочество гололоден, не стоит ли… — осторожно заметил Баристан. Пышные усы обнажили заискивающую улыбку, сир отработаным жестом набросил на латную перчатку мягкую материю плаща и потянулся, намериваясь забрать мальчика. — Нет! Мы погуляем! — упрямо мотнув головой, отшатнулся Роберт. Его свободный кулак разжался, обхватив головку Джозефа за затылок и пригладив мягкие волоски на затылке. Король расплылся в широкой ласковой улыбке, вновь испытав прилив отеческой гордости. Сын. Настоящий сын. — Разбудите мейстра и Цареубийцу, — велел Баратеон. Зачем был нужен Джейме? Он и сам не знал, мысли его были уже далеко отсюда, и ноги браво несли прочь в душную черную ночь Королевской гавани, прочь от ненавистного дворца и вони подхалимов. Он был счастлив, нелепо, как если бы Лиана была с ним. И причиной тому был лучик солнца в его руках. Тёплый, такой хрупкий. Он нёс его, почти не ощущая веса. А Джозеф умолк, согретый и укаченный в чужих руках, уставший, накормленный и разморенный, он прикорнул под мягким светом звёзд и новолуния. На их пути послушно расступалась стража: осоловело моргая, они не слишком усердствовали, отдавая честь.

***

Оба королевских гвардейца оторопело застыли под дверью. Несчастливое совпадение. Верно, так именуют подобные случаи. Один из них был непривычен к изнуряющим ночным дежурствам, но молод, полон энергии и сил, которые, однако, переоценил. Вчерашняя ночь прошла в жарких объятиях пышногрудой красотки, которая умела своим языком вытворять такие вещи… Только в столичных борделях встречаются экие мастерицы! А Баристан обладал обширным опытом и уж не один десяток лет простоял на часах. Иные полагали его самым искусным рыцарем семи королевств, но время не щадит никого. Год за годом тяжелел доспех, скрепели потихоньку кости и звон в ушах крепчал после полуночи, мутя сознание. Ни один из них не сделал шага в след своему королю. Кто в дравом уме перечит воле монарха? — Я пойду к сиру Джейме и мейстру, а ты стой здесь, — прикрыв кулаком зевок кивнул Селми. Прогулка была бы кстати, он почти заснул, стоя на посту. Душная летняя ночь, затхлый воздух узко давящих стен и чадящие факелы, чьи яркие тени искажали лица и гербы на габеленах, рисуя жуткие фигуры в укромных нишах замка. Седеющие виски взмокли, кольчуга наседала на плечи, вес стали в ножнах успокаивающе давил на бедро. К мейстру Пицелю он отправил служанку, выносившую чьей-то ночник. Девчушка уже опрожнила горшок и морщив курносый носик возвращалась обратно к своей госпоже, когда Барристан ухватил её за локоток и велел срочно поднять и привести к королеве лекаря. Ворчливый старый дед собирался одинаково неспешно — будь то насморк нежной леди или вспоротое на охоте бедро сиятельного лорда. Но голосок юной девицы его сразу пробудит, а уж подкрепленный указом короля — заставит действовать решительно и споро. Своё место в совете — единственное за что этот иссохший бородатый член мейстерской гильдии был готов держаться всем своим существом, от потрескивающих крючковатых сустовов до скудной длинной бороденки, намертво выросшей в ржавые звенья премудрости. Перед дверью покоев цареубийцы Баристан замер с занесеным кулаком. Джейме Ланнистер… Он помнил молодого льва. Только-только прибывший на службу сиятельный сын десницы, наследник Утеса Кастерли, окрыленный мечтой, желанием надеть снежный плащ и золоченое зобрало. Мальчик, желающий принести обеты братства и прославиться. Оберегать покой потомка легендарных драконов, защитника королевств. Селми никому никогда не признавался, но он был счастлив и горд, когда этот рыцарь прекланил колено в септе Бейлора. Он с радостью скрещивал с ним тренеровочные клинки и, даже научил парочке собственных трюков, из тех, что могли решить исход сражения. Они подвели его. Все они — король, чьиму безумию не было предела, подданые, закрывавшие на это глаза, её милость Рейлла, вытирающая кровь из разбитого носа платком златовласого телохранителя. Все они должны были что-то сделать. Заставить. Унять, прервать этот бесконечно-порочный огненный ад. Барристан дрогнул, заслышав вдруг сладковатый аромат жареной плоти в треске огненных искр, и передернулся. Это всё сквозняк… Древний замок, полный неупокоенных призраков. — Сир Джейме Ланнистер! Позвольте, именем короля! — слишком громко повторил размащистый стук и просьбу. И ещё дважды, прежде, чем щёлкнула щиколда и на него уставились два сверкающих изумруда из запавших глазниц. Цареубица, очевидно, плохо спал. — Чт… Кхе, Что? — с мечем на голо и сиплым с просонья голосом. Рыжеватые в тусклом свете локоны взлохмочены, на впавших щеках небрежная небритость, нижняя рубаха заправлена в наспех натянутые штаны. — Прошу прощения за столь поздний визит, сир. Его Милость велел привести вас к её… — Что-то с Серсеей?! Этот боров… — Сир! — мужчина невольно ожегся о вспыхнувшую на миг ненависть, а в следующую секунду брат королевы, уже сменивший рубаху, натягивал на ноги сапоги. — Надеюсь его Милость изволит простить мне неподобающий вид, — он урчал слова с лихой ухмылкой, надевая кольчугу и затягивая на поясе ножны, — Впрочем, человеку с моей славой прощают сразу всё. Селми отвёл взгляд в сторону, сглотнув ком в резко пересохшем горле. Что-то было не так с этим канонично-красивым лицом. Словно сердцевину спелого, сочного яблока, с лоснящимся на солнце боком отправляла плесень. А может, то была молодецкая удоль и предвзятость одного старика? Кто бы знал? Уже в коридоре пред царской опочивальней их нагнал живенький шаркающе-покряхтывающий шорох — мейстр нёс кожаную суму со всевозможными снадобьями и сгибался под их тяжким весом так низко, что белая борода почти волочилась по полу. За ним, отставая на десяток шагов, семенила раскарасневшаяся посыльная с тазом кипячёной воды и белыми полотенцами. При виде лекаря в полной боеготовности Джейме посерел и молча перехватил у лекаря ношу, на что тот рассыпался в благодарностях и причитаниях о болезни спины, не молодых годах и тяжком бремени ответственности за чужие жизни. — Что стряслось?! — Окхарт в ответ широко распахнул перед ним осточертевшие за годы службы дубовые двери. Блестящий тревогой взор мгновено нашёл свою цель — бережно уложенную на кровать девушку, чьи локоны расплавленым золотом растеклись по подушке. Прикрытие веки трепетали, на виске чернела запекшаяся кровь. Мейстр кудахча, точно курица-наседка, подлетел к несчастной. Её брат-близнец замер в дверях, то серея лицом, то покрываясь алыми гневными пятнами. Он впитавал зрелище очами, пылающими адским зелёным пламенем. — Рана не опасна, господа. Слава Семерым, это просто царапина, — выдохнул Пицель, ласково-воркующим голоском. Его трясущиеся старчиские крючья комкали водный копресс и невесомыми мазками промокали пострадавшей лоб. — Слава Семерым, — хором выдохнули трое. Тихо клокочущий рык вырвался из груди свирепо ухмыльнувшегося льва. Он аккуратно присел на край перины и подхватил мягкую, белую кисть возлюбленной. Тонкие веки затрепетали. Она сморгнула тяжёлую пелену, и со стоном обернулась к бедному, будто труп, но сверкающему яростным оскалом брату. Его едкая зелень обещала спалить этот мир до основания по одному моновению её брови. И как это всегда бывало, её полные губы дрогнули в ответной улыбке. Но потухли в рыданиях. — Джейме, он забрал его… — золотые ресницы тяжко трепыхнулись, из уголка заалевших глаз скатылась крупная, прозрачная слеза, — Он забрал нашего мальчика… Нашего Джофа, он забрал его. И все взгляды в комнате метнулись к колыбели, в которой мирно спал младший из наследников престола. Сир Арис, уложивший мальчика в кроватку, виновато отвёл взгляд. Барристан смолчал. Его подбородок остался вскинут, а спина пряма. За ней гордо реял белый плащ.