Вино, пролитое на Библию

      Сколько нужно человеку для счастья? В чём он нуждается, чтобы понять, что вот оно — спокойствие? Наверное, люди так устроены, что сколько им не дай — всего будет мало. И это нормально, разве нет? Без стремления, без цели жизнь станет серой, скучной. Она лишится того перчика, той остроты, от которой происходит мини-взрыв где-то в самой середине души.       А как быть человеку, который пресыщен этой самой остротой? Человеку, который просто устал прыгать по минному полю, думая при каждом шаге: «Рванёт, не рванёт?» И, как правило, наступает именно туда, где спрятан этот чёртов снаряд. Любой солдат, каким бы отчаянным воякой он ни был, скажет вам по секрету, что иногда, совсем редко, ему хочется тишины. Но проблема в том, что когда ты уже стоишь на мине, то нет смысла убеждать бездушную железяку повременить с детонацией.

***

      — Ты не сможешь. Немигающий взгляд замер напротив. Кончик носа почти ткнулся в мой. Челюсти плотно сжаты, брови немного сдвинуты и в то же время саркастично приподняты.       Я устало вздыхаю, не глядя беру открытую бутылку виски и, не раздумывая, не медля, не дрогнув, подношу её к губам. Твои глаза превращаются в две щёлочки, из которых отравой текут ехидство и недоверие. От них мне намного горше, Шерлок, поверь.       Сосуд опрокинут, и огненной лавой по горлу растекается пламя. Я не отвожу взгляда от твоего лица, сжимаю стекло так крепко, что мои пальцы белеют. Каждый мощный глоток посылает в желудок колючий ком обжигающей влаги, а я, не мигая, делаю ещё и ещё… Твоё выражение лица быстро меняется, когда в бутылке остаётся всё меньше напитка. Мне приходит на ум такая глупость, от которой вдруг становится и смешно, и страшно, и просто охренительно кайфово. Я выпиваю твою самоуверенность, чёрт побери! Вижу во взгляде панику, ты плохо умеешь её скрывать, хотя считаешь, что актёр великолепный.       — Джон… Твои пальцы несмело тянут бутылку вниз, но я упрямо сдвигаю брови и делаю ещё один глоток, который выбивает остатки воздуха из лёгких. Проклятый алкоголь становится острейшим кинжалом, и я чувствую себя шпагоглотателем-недоучкой, которому жить осталось пару секунд.       — Джон, ты доказал, я был неправ, остановись, — ты вырываешь бутылку из моей ладони и отбрасываешь её в сторону. Мне нужно вздохнуть. Глубоко, насколько это возможно, и я делаю этот вдох. Перед глазами плывёт череда непонятных, бесформенных фигур. К горлу подкатывает тошнота, и я дышу часто, прерывисто, пытаясь унять поднявшуюся в желудке муть.       — Было довольно глупо с моей стороны сомневаться в твоих способностях относительно того количества, которое ты в состоянии употребить за раз. Ты выиграл. Теперь мы можем уйти? — ты быстро говоришь мне что-то ещё, но я уже не слышу.       Грохот музыки в этом третьесортном заведении заглушает даже мысли. Мне хочется прорваться сквозь этот неоновый туман, сквозь биты́, опутывающие ноги цепями, и сквозь смрадные улыбки продажных девиц. За каким чёртом ты притащил меня сюда, Шерлок?       Чувствую твою руку на локте, а, может, уже и не твою, отталкиваю и, шатаясь, иду к выходу. Вслед мне летит грубость от завсегдатая. Он недоволен тем, что я отпихнул его шлюху. Мне наплевать. Я разворачиваюсь и одним ударом заставляю его сожрать его же собственные раскрошенные зубы. Чувствую, что могу просто разорвать, только дайте мне повод. Налившимся кровью взглядом обвожу всю кутерьму на танцполе, а потом плюю и вываливаюсь в тёмную подворотню.       Что-то дикое и мрачное поднимается из глубины души, и я жду этого. Жду, как перерождения. Я слишком устал быть добрым, мне необходимо испачкаться, пропитаться насквозь, чтобы насытиться мразью, отребьем, проказой всей этой тухлой жизни. Когда уже подступит к горлу комок отвращения, когда зеркала не выдержат отражения, когда крест сорвётся со стены, тогда я уже смогу ударить по тормозам. Тогда уже жизнь примет правильные очертания, абрис… Усмехаюсь, когда это словечко мелькает в голове. Абрис. Твоя школа, чёртов Шерлок!       Останавливаюсь, задираю голову вверх, туда, где между кирпичных бездушных коробок слабо мерцает тусклая звезда. К дьяволу всё! Сегодня я закрыл себя. Сегодня я — только тело, а душа — мрак.       Переулок кончается, я оказываюсь на ярко освещённой улице. Мне чего-то не хватает, но я настолько перевозбуждён, что никак не могу уловить слабые подсказки мозга. Прищуренный взгляд мечется от одной яркой вывески к другой. Наконец вижу то, что мне нужно. Вхожу в магазин и требую виски. Продавец, маленький кореец, тут же упаковывает мне требуемое. Вставляю карту, но счёт не проходит. Грозно смотрю через стекло дверей на уличную камеру видеонаблюдения и рычу: «Майкрофт!»       В карманах есть наличность, и кореец провожает меня испуганным взглядом. Сегодня вечером ему будет о чём поведать жене и детишкам. Поясницу приятно холодит «Глок», сунутый за ремень джинсов. Последний год не было ни дня, когда бы я вышел из дома без оружия. Тошнота подкатывает, и я уже чувствую её пульсирующую желчь. Нужно остановиться. Стоп, Джон, стоп.       Стена дома вдруг обрывается, я снова оказываюсь в черноте закоулка. Прекрасно. Здесь есть всё, что мне нужно. Тишина, одиночество, бутылка и «ствол». Сажусь прямо на холод асфальта, приваливаюсь спиной к стене, срываю пакет с бутылки. Скручиваю пробку и подношу горлышко ко рту. Жидкость в стекле колыхается, а я чувствую, что то же самое сейчас творится с моим желудком. Одно неверное движение — и меня вывернет. Сильно сглатываю слюну и прижимаюсь затылком к холодному кирпичу. От этого становится легче, я даже могу открыть глаза и рассмотреть соседнюю обшарпанную стену. Уже прогресс, Джон, уже молодец, так держать, капитан. Усмехаюсь и произношу тост для того, кто придумал человечество, день и ночь, Альфу и Омегу. Для того, кому показалось всё это не столь забавным и он выудил из самого ужасного адского котла ту субстанцию, имя которой Шерлок Холмс.       — Сегодня я пролью вино на Библию, — произношу зловеще, слегка приподнимаю бутылку в приветствии и делаю мощный глоток. Жидкая змея врывается в глотку, кусая каждый миллиметр оголённых нервов. Кашель душит, и я уже почти готов вымаливать прощения, но тут раздаётся голос, от которого мурашки взрывают те нервы, которые не были затронуты всем предыдущим за вечер.       — Спор давно закончен. Кому и что ты доказываешь, Джон?       Я не хочу смотреть на тебя, и ты не можешь меня заставить. Упрямо встряхиваю головой и делаю ещё глоток. Явился, ангел мщения. Небось, и братик рядом где-то настраивает резкость камер. И «жучков» тут больше, чем прописанных в домах насекомых. Фыркаю сам на свою шутку, но ты почему-то не разделяешь моего веселья.       — Что тебя беспокоит? Такой простой вопрос от такого непростого тебя. И нужно ответить непросто, чтобы не показаться заурядным, ведь ты так презираешь это в людях.       Всё-таки поворачиваюсь и смотрю, как ты усаживаешься по правое плечо от меня. Пола́ пальто ложится в каком-то сантиметре от моей ноги, и я со злорадством наступаю замызганным каблуком на дорогую ткань. От твоего кошачьего зрения не ускользает это, и ты хмыкаешь:       — Детская месть, не находишь?       Я убил бы тебя. Клянусь, Шерлок, убил бы. Нет, я не стал бы придумывать хитроумных ловушек, не стал бы разрабатывать многоходовых планов, изобретать новую формулу яда, которая исчезла бы из организма через минуту после смерти. Я бы просто проломил твою гениальную голову и раскидал бы твои «Чертоги» вот по этому асфальту. А потом сидел бы, пил и плакал, потому что оказался намного тебя умнее. Ведь ты даже не представляешь, что сейчас находишься в самой большой опасности. Все выкрутасы Мориарти — пшик. Они красивы, эффектны, но неэффективны. Нет ничего конкретнее старой доброй кувалды, разнёсшей башку к чёртовой матери. А я сейчас — та самая кувалда, ещё и подогретая ненавистью. Так что, Шерлок…       Мычу что-то бессвязное, а ты плавно забираешь у меня бутылку и откатываешь её подальше. Твоё лицо, напряжённо-внимательное, так близко, что я облизываю губы и шепчу. Шепчу, пожалуй, первое членораздельное за последние полчаса:       — Спор.       Ты удивлённо вскидываешь брови и всматриваешься в мои глаза. Твой голос, слегка подсаженный хрипотцой, тихо повторяет:       — Спор?       — Ещё один спор, Шерлок, здесь и сейчас. Мои пальцы обхватывают воротник твоего пальто и тянут всё ближе.       Тебе трудно поверить в условия, но внутри уже просыпается твоё чудовище — отрицание. Тонкие пальцы вцепляются в мои плечи, но ты не отталкиваешь. Ты ждёшь и фирменно усмехаешься льдом глаз:       — Ты не сможешь.       Я выдыхаю тебе в лицо жар предыдущего спора и ожидание страсти от споров грядущих:       — Смогу.

Ты хотел проиграть. Сейчас ты желал этого. Библию сегодня я утоплю в вине. Прости меня, Боже…