Дай мне упасть (чтобы снова взлететь)

      Ветер сегодня сильный. Он взъерошивает волосы Атсуму, который идёт по мосту.       Машины проезжают мимо, не замечая его, не зная его намерений. Некоторые водители, возможно, о чём-то догадывались, учитывая, каким растрёпанным он выглядел. Наверное, им было всё равно.       Ничего страшного.       Сейчас до Атсуму никому нет дела. Он не помнит, намеренно его игнорируют или просто так не повезло. Последние несколько месяцев будто слились друг с другом. Он даже не уверен, какой сегодня день.              Небо тёмно-серое, сплошь закрытое плотными облаками. Оно тянется вдаль, не останавливаясь ни перед чем, вяло распластавшись над землёй. Атсуму же кажется, что оно замерло. Застряло.              Какое совпадение. Атсуму кажется, что он тоже застрял.              Холодный воздух обжигает лёгкие. Он давно не выходил на улицу, не привык к тому, как остро ощущается дыхание в это время года. Несмотря на накинутую толстовку, он чувствует, как мороз покусывает кожу.              Интересно, если прокусит, то найдёт грязь, которая течёт по его венам?              Атсуму никогда не видел свои внутренности — это непростая задача, когда большая часть его кожи почти всегда выставлена напоказ, ведь он постоянно носил шорты и майки. Наверное, многие люди были бы рады узнать, какова его кровь на самом деле, и он не может их в этом винить. Людям было не всё равно на него только тогда, когда они хотели его ненавидеть.              Ничего страшного.              Он не видел внутренности своего тела, но знает, что внутри течёт смола: чёрная, испорченная, грязная. Он мог бы так всем и рассказать. Мог бы, потому что сам знает. Он знает.              Моя кровь отвратительна. Моя кровь грязна.              Я — паразит. Я — болезнь. Я никому не нужен.              Он дошёл до середины — теперь расстояние до обоих краёв слишком большое, чтобы вернуться.              Слишком поздно — он дошёл до конца.              Он там, где хочет находиться, опирается на металлические перила и смотрит на безграничное, огромное пространство впереди. Там, где небо сходится с морем, границы сливаются; глубина моря становится глубиной небес.              Атсуму задумывается.              В рай он не попадёт.              Ничего страшного.              С этим он уже смирился. На протяжении всего пути сюда эта мысль оседала в его голове, как земля на могиле.              Мия Атсуму не заслужил попасть в рай.              Он говорит себе, что не очень-то и хотелось. Ощущения от таких мыслей горькие, но кроме горечи он уже давно ничего не чувствует.              Несмотря на рукав толстовки, в который завёрнута его ладонь, перила ощутимо холодные. В какой-то момент он достанет из кармана бумажку и положит её на землю. Он снимет обувь и поставит её сверху, чтобы бумажку не унесло ветром. Он возьмётся за перила голыми руками и почувствует, как мороз пробирает его до самых костей. Он подтянется и перелезет через перила. Он посмотрит на широкую бухту снизу, и, может, сердце уйдёт в пятки, может, глаза защиплет, может, он забудет, как дышать…              Может, он испытает умиротворение.              Атсуму отрывает взгляд от горизонта и оглядывается.              Он правда собирается сделать это?              Глаза невольно цепляются за дорогу, которой он сюда пришёл. В той стороне видно город, и сердце Атсуму сжимается от воспоминаний о доме. Он думает об Осаму, сильном и терпеливом, который терпел его слишком много лет.              Атсуму не знает, сколько сейчас времени, но знает, что Осаму не спит.              Он думает об Осаму, «Онигири Мия», Суне Ринтаро, трудном детстве. Думает о брате, который всегда оставался рядом, даже когда ушёл в погоне за своей мечтой. Думает о голосе брата — тёплом, раздражённом, с издёвкой.              Что-то в груди сжимается, и он понимает, что хотел бы услышать Осаму ещё раз, последний.              Но он не может так поступить с братом. Ему и так будет больно. Атсуму много в чём виноват, но, если опустится до такого, для него и девяти кругов ада не хватит.              Он нервно мнёт рукава толстовки. Бумажка в кармане кажется непосильно тяжёлой.              Он смотрит на землю под ногами и старается не думать о том, что оставляет позади.              Атсуму не сожалеет о своём решении.              Он всё равно никому не нужен. Он даже сам себя не выносит.              Ему жаль лишь за неудобства и неприятности, которые он доставил.              Даже после смерти его существование — бремя.              Ему жаль, что всё выходит таким образом.              Но иначе никак.              Но… Ничего страшного.              С Осаму всё будет в порядке. С его товарищами всё будет хорошо. У всех, кого он знает и любит, всё будет хорошо.              Так и будет, потому что Атсуму в итоге не так уж и важен, он будет забыт. Он знает, что Осаму будет тяжелее всех. В записке он передал практически всё своё имущество брату; своеобразное извинение за все годы, что он был вынужден его терпеть — и даже с этим Атсуму просто струсил — и за весь бардак, который он собирался устроить.              Но у Осаму есть Суна, так что с ним всё будет в порядке. У Осаму есть много близких людей. Кита будет добр к нему, Аран тоже поможет. Суна будет любить и поддерживать его и говорить, что всё будет хорошо.              Суна — замечательный человек для Осаму, и Атсуму лишь благодарен.              Осаму заслуживает лучшего, и Атсуму знает, что так и будет.              Ещё он знает, что ему самому нет места в этой картине.              И ничего страшного.              Планета продолжит вращаться, солнце будет вставать и садиться, зелёные листья высохнут и покраснеют, и ничего страшного.              Жизнь заканчивается только у Атсуму.              Ничего страшного.              Слёзы в его глазах не говорят об обратном — просто ветер слишком сильный.              В кармане что-то вибрирует. Атсуму достаёт телефон и видит уведомление от Суны. Он скинул что-то в Снэпчат.              На фотографии они с Осаму корчат дурацкие рожи в углу, не замечая скрытного фотографа, и подпись: «Снова дошли до 100». Освещение на фотографии не очень, блёклое и под странным углом, и снимок в итоге вышел весьма своеобразный.              Обычно Атсуму тут же раскритиковал бы навыки обращения Суны с камерой. Сейчас же он чувствует какое-то тепло, встрепенувшееся в груди.              Он отирает влагу с глаз.              Суна Ринтаро — отличный парень. Пускай он иногда (всегда) смеётся над Атсуму и записывает их с Осаму драки вместо того, чтобы помогать, Атсуму знает, что он — хороший человек. Подколы у него тоже смешные, иногда даже слишком меткие. Но Суна не знает, что Атсуму воспринимает всё слишком близко к сердцу. Виноват только Атсуму, как и всегда; если бы он нормально попросил, Суна прекратил бы, но Атсуму не просит, потому что не хочет обламывать людей из-за таких мелочей.              Даже если бы подколы были серьёзные, Атсуму вряд ли попросил бы его прекратить. Даже если люди развлекаются за его счёт, это неважно, потому что Атсуму не стоит таких усилий. Винить можно только его.              У него ушло немало времени, чтобы принять это.              Атсуму никчёмен.              Ник-чё-мен.              Ничего страшного.              Так ли это?               Он не знает, зачем пишет сообщение. Руки трясутся. Он не обращает внимание.       

будущий зять

эй рин

знаешь

осаму блин тебя так сильно любит

он идиот, но смотрит на тебя так, будто ты для него весь мир

у вас все будет хорошо

позаботься о нем ради меня

      

      Атсуму видит, как в углу появляется аватарка Суны, который читает сообщения. Он тут же блокирует экран, пока тот не успел ответить; даже если ответит, Атсуму этого уже не увидит.              Он думает написать и Осаму, но бумажка в кармане молча возражает. Что ж, тогда Атсуму обойдётся.              Он разувается, и бетон под ногами просто ледяной. Наверное, странное зрелище — парень стоит в носках на краю моста. Ни одна из проезжающих машин не замедляется и не останавливается, и Атсуму рассмеялся бы, но на него накатила какая-то апатия. Он винит во всём температуру, хотя сегодня не так уж и холодно. Пальцы будто превратились в ледышки и дрожат, когда он засовывает бумажку под обувь.              Когда он берётся за перила, его снова промораживает до мозга костей. Они примерно такие холодные, как он и ожидал. Он перелезает через них, зачем-то осторожничая, и встаёт на внешний край моста. Глядя на волны снизу, Атсуму, наконец, осознаёт.              Он сделает это.              Это не его воображение, не надоедливая мысль перед сном, не дающая ему покоя.              Он стоит в двухстах метрах над безграничным океаном и смотрит на рябь на воде. Он видит лишь насыщенный, глубокий синий цвет, и его будто кто-то ударяет в грудь так, что весь воздух выбивает из лёгких. Он тонет, хотя ещё даже не упал.              Он закрывает глаза.              Атсуму не в порядке.              Атсуму уже давно не в порядке.              Атсуму…              Звонит мобильник, и его будто вытягивает из-под волны. Он прерывисто вдыхает и дрожит, доставая телефон. Забыл оставить его с обувью.              Это Осаму.              Атсуму мог бы проигнорировать звонок. Мог бы бросить телефон в океан вместе с собой. Мог бы взять трубку.              Стук сердца отдаётся в ушах, его омывает холодный бриз, но Атсуму чувствует лишь пустоту в груди.              — Атсуму? — доносится голос Осаму из телефона. — Ты где?              Возможно, разыгралось воображение, но Атсуму слышит какое-то волнение в его голосе.              — Гуляю, — отвечает он, стараясь говорить ровно. Он не знает, зачем вообще ответил, но сейчас уже поздно вешать трубку — Осаму поймёт, что что-то не так. — Саму. Я… Не вернусь в ближайшее время, ладно?              — Нет. Ещё как вернёшься, — голос Осаму подрагивает. — Я взял выходной. Буду готовить твой любимый онигири, так что надо вернуться домой пораньше, чтобы съесть его свежим.              — Езжай на работу, Саму.              — Нет, — отвечает Осаму ещё увереннее. — Нет. Никуда я не поеду, Атсуму. Я не оставлю тебя одного.              У Атсуму на мгновение спирает дыхание.              — Ты за рулём?              — Рин за рулём, — тихо говорит Осаму. — Я не… Я не знаю, что ты задумал, Тсуму, но... М-мне страшно, ладно, — Осаму какое-то время молчит, будто пытается собраться. — Мы близнецы. Ты — мой брат, и ничего другого мне не надо. Может, я не особо хорошо это показываю, но, блин, Тсуму, я очень горжусь тобой, ты же знаешь? Ты идёшь по непростому пути, и ты тяжело работал, чтобы достичь всего этого. Ты много чего достиг, слышишь? Я ничем не горжусь так сильно, как тем, что Мия Атсуму — мой долбанный брат, — он прерывисто, напряжённо вдыхает. — Так что ты должен вернуться домой, Тсуму. Ты должен вернуться домой, потому что ты заслуживаешь быть счастливым.              Его голос надрывается на последнем предложении, и Атсуму будто ударяют в живот.              — Саму, — хрипит он. Горло пересохло.              — Всё будет хорошо, Тсуму, — говорит Осаму. — Поверь мне, с тобой всё будет хорошо.              — Я не хочу умирать, Саму, я не хочу…              — Ты не… Ты не умрёшь, Атсуму, просто… — его голос снова надламывается. — Просто держись, пока я не приеду, ладно? Всё будет хорошо.              Глаза внезапно сильно жгутся, и Атсуму прикусывает губу до крови.              — Прости, Саму, — бормочет он. — Блять, я… Я думал… Я собирался…              Он замолкает, но оба знают, что он собирался сказать.              — Всё хорошо, Тсуму, — отвечает Осаму. — Ты ничего не сделал, и это главное.              — Да, — шепчет Атсуму. Синева воды будто удушает его, и он отворачивается, всеми силами держась за перила. — Да.              Он слышит голос Осаму будто издалека и чей-то ещё — Суны. Доносятся ещё какие-то звуки, и Осаму снова говорит поверх шума в трубке.              — Где ты на мосту? Мы подъезжаем.              Атсуму сжимает перила ещё крепче и поворачивает голову.              — Кажется, где-то посередине. Вы… Увидите меня.              — Мы со всем разберёмся, хорошо, Тсуму? Ты справишься, уж я-то знаю.              Атсуму едва ли в это верится, но он ничего не говорит. Странное спокойствие, с которым он сюда пришёл, исчезло без следа, и теперь он будто попал в сильное течение. Конечности тянут его вниз, как якоря, и все силы уходят на то, чтобы не упасть. Он не хочет соскользнуть.              Атсуму не уверен, сколько времени прошло, но вскоре он слышит отчётливые спешные шаги, и Осаму кладёт трубку. Атсуму поднимает взгляд, видит полные страха глаза брата, и его сердце будто прокалывает и разрывает на части. Оно отчаянно бьётся, а от хватки на перилах болят пальцы.              — Тсуму, — выдыхает Осаму. Он запыхавшийся, и Атсуму никогда не видел его в таком ужасе.              Суна выходит из машины, припарковавшись у обочины, и остальные водители вынуждены его объезжать. Никто не останавливается.              — Блять, Атсуму, — паникует Суна. — Перелезь обратно.              — Я… Я не могу, — выдавливает он. Голова кружится, в глазах мешаются какие-то белые пятна. Осаму пытался помочь ему по телефону, но Атсуму не мог вспомнить, как дышать, и чувствовал лишь дикую дрожь и раскалённые до предела нервы.              — Можешь, Тсуму, ты можешь, — говорит Осаму и делает шаг вперёд. Он сомневается, будто боится, что случайно подует на Атсуму, и того снесёт с моста. — Просто… Сперва перекинь ногу, ладно? Я возьму твой телефон.              Атсуму старается дышать медленно, вспоминая упражнения на дыхание, которые знает. Это немного помогает, и он поднимает ногу, перекидывая её через перила. Он не успевает ничего сообразить, как Осаму уже рядом — он с силой хватает Атсуму за толстовку и оттягивает от края, крепко обнимая.              — С тобой всё хорошо, всё хорошо, — шепчет Осаму в его плечо, и Атсуму чувствует, что брат дрожит. Он даже не уверен, кого тот пытается обнадёжить — Атсуму или себя самого.              Атсуму крепко сжимает толстовку Осаму, сминая ткань в кулаках. Она тёплая, совсем не такая, как металлические перила. Его пальцы покраснели в местах, где он сжимал их слишком сильно. Он утыкается лицом в шею Осаму.              Он в безопасности. Он может быть в безопасности.              Они держатся друг за друга, и мир вокруг будто растворяется, а Атсуму теряет счёт времени. Осаму согревает его, будто одеяло на плечах — он в безопасности. Кожу и горло жжёт от мороза, сердце бешено бьётся в груди, но в руках Осаму его ничего не грозит, хотя бы временно.              Немного позже Осаму отстраняется. Его глаза покраснели. Он оглядывает Атсуму и в какой-то момент будто чуть не плачет. Если бы Атсуму сам не разглядывал его, не заметил бы.              — Поехали домой, Тсуму, — говорит Осаму.              Атсуму думает о «доме». Вспоминает бледные, старые стенах и изношенный диван; вспоминает все ночи, когда они с Осаму на нём засыпали и в итоге просыпались кренделем, запутавшись в ногах и руках друг друга. Он вспоминает вечера за волейбольными матчами, дегустации новых онигири Осаму, влюблённые оды Осаму о Суне, а иногда просто уютные тихие посиделки в компании друг друга. Он вспоминает семейство птиц, поселившееся за окном их гостиной, и о том, как записал на камеру, как Осаму кормил их, и разослал друзьям. Он думает о своём брате, доме, и Атсуму…              Атсуму хочет домой.              — Да, — мягко отвечает он.              Поехали домой.              Они окончательно отстраняются друг от друга, и к ним подходит Суна с обувью Атсуму в руках. Он кажется спокойным, как всегда, но Атсуму замечает, что он выглядит опечаленным. У него снова слегка спирает дыхание.              Мне жаль.              Суна самую малость улыбается, молча приободряя его. Атсуму знает, что Суна его не винит. Это не затыкает голос в его голове, не успокаивает подступившую тошноту, но…              Ничего страшного.              Пока что ничего страшного.              Атсуму чуть ли не падает на заднее сиденье, Осаму садится рядом. Суна садится за руль, и они уезжают. Их присутствие немного успокаивает Атсуму, и он облокачивается головой о стекло, прижимает ноги поближе и смотрит, как свет падает на лицо Осаму.              Он не может смотреть на бескрайний пейзаж снаружи через тонированное стекло. Вполне вероятно, что Атсуму ещё долгое время не сможет смотреть на многие вещи, не отдаваясь воспоминаниям о том, как он был в одном шаге от края.              Ничего страшного.              Вместо этого он смотрит на Осаму, не обращая внимания на неровную дорогу.              Ему становится легче.              

* * *

             Осаму не соврал насчёт любимого онигири Атсуму. Он ставит тарелку перед ним и сам садится напротив.              От одного аромата чуть ли не текут слюни, и желудок Атсуму урчит. Он не помнит, когда последний раз ел, но не может заставить себя взять онигири. Он морально выдохся и не знает, есть ли у него силы поднять руки. Он хочет спать.              — Не торопись, — говорит Осаму. — Я никуда не уйду.              Атсуму смотрит на Осаму и его уставший взгляд, растрёпанные волосы, мятую кофту, напряжённые руки и перекошенную спину. Глядя на Осаму, он видит своего близнеца и вспоминает, что у них одинаковая ДНК. Они оба в чём-то чуть больше похожи на мать.              Атсуму берёт онигири. Он вкусный.              Он ест сравнительно долго, но Осаму никуда не уходит. Осаму всегда остаётся рядом.              — Как… — его голос звучит очень сухо, и Атсуму морщится. — Как вы узнали, где я?              — Ты делился своей геолокацией в Снэпчате, — ответил Осаму. — После твоего сообщения Рину я…              Он замолкает и выглядит удручённым. Атсуму невольно сжимает руку кулак, а в груди под тяжестью вины сжимается сердце.              — Прости, Саму, — слабо выдаёт он. — Я не… Я не хотел ранить тебя.              Осаму пытается улыбнуться, но выходит блёкло и вымученно.              — Всё нормально. Ты здесь, и это главное, — настаивает он.              Атсуму смотрит куда-то в пол, и внезапно всё выглядит размыто.              — Я просто… Всё так… Я не мог… Не мог с этим справиться, — он практически шепчет. — Наверное, мне нужна помощь, Саму. Мне просто настолько хуёво каждый день, я так не могу. Не могу. Мне… Мне нужна помощь.              — Ты справишься, Тсуму. Я знаю, — тихим, чуть ли не дрожащим голосом отвечает Осаму. — Я буду рядом, хорошо? Мы найдём помощь. Любую, которая понадобится. С тобой всё будет хорошо, я обещаю. Всё будет хорошо.              Осаму обнимает его, и Атсуму забывается в руках брата. Он дрожит, плача, и Осаму прижимает его к себе сильнее. Осаму гладит его по голове, и Атсуму просто хочет быть в норме. Он отчаянно, просто, блять, хочет, чтобы с ним всё было в порядке.              Он не хочет ненавидеть себя до осточертения, не хочет испытывать к себе такое отвращение, что его начинает тошнить от отражения в зеркале. Он не хочет чувствовать себя ужасным и никчёмным, недостойным жизни. Он не хочет испытывать боль, просыпаться измотанным.              Он просто хочет быть достаточно хорошим для кого-то.              Они так и сидят, пока Атсуму не успокаивается, и Осаму прижимает его к себе ещё раз напоследок, а потом отстраняется. Он мягко спрашивает:              — Может, отдохнёшь? С остальным миром поборемся завтра.              Атсуму согласен. Он устало тащится в свою комнату, его суставы скрипят. Через окно внутрь пробивается свет. В его лучах кружится пыль, хотя сквозняк не чувствуется.              Он смотрит на свою незаправленную и неубранную кровать. Смотрит на старые, потрескавшиеся, где-то слегка надорванные постеры на стене. Смотрит на волейбольный мяч в углу и отклеившийся край обоев за ним.              Он смотрит на всё это и падает на кровать. В голове вроде и пусто, но по ощущениям она всё равно перегружена. Вместо сегодняшнего дня в памяти будто белое пятно, а на груди тяжело, и он не знает, что с этим делать.              В итоге ничего не решилось. Атсуму лишь создал для себя ещё больше проблем.              Он вспоминает облегчение на лице Осаму и то, как крепко он сжал его в объятии, оттянув от края моста. Он вспоминает низкий, полный эмоций и напряжения голос Осаму, который пытался успокоить их обоих; вспомнил его слова: «С остальным миром поборемся завтра».              Атсуму закрывает глаза. Он засыпает в ожидании завтрашнего, нового дня.              «Ты заслуживаешь быть счастливым».