Крапинки

Обнимать Макса — странно. Особенно если это по собственному желанию, а не как тогда, около ямы. Тогда Козлову просто не удалось отвертеться и пришлось вытерпеть, принять эту некую благодарность в виде рваных объятий за колени и широко раскрытых серых глаз. Козлов вспоминает это как давний сон: в тот момент неловко хохотнул, спасая ситуацию, ведь Денис, стоящий рядышком, смущал куда больше, чем кучерявый прилипала. Но обнимать плачущего Макса, по спине размеренно выводить линии шершавыми ладонями, пальцами поднимаясь выше и путаясь в кудрях на загривке, — еще страннее. Страньше. Необыкновеннее, непривычнее. Если проще, то Козлов не на шутку перепуган и рассеян, а его душа в агонии. Кажется, увидев то, о чем никогда и мысли не было, сломало его окончательно. А не видел он никогда слез Макса. И не забыть их уже — они словно кошмарный сон. Макс тяжело обмякший в его руках: кисти висят по бокам как безвольные плети, подбородок тоскливо опущен на погоны. Смешно лишь то, как щекотливо кончики кудрей касаются морщинок Козлова, мигом собравшихся около уголков глаз. А в них — в самих глазах, на карей радужке — пляшет солнечный свет, заливаясь игриво, оголяя крапинки чуть поодаль зрачка. В противовес им является крапинка на щеке Макса, которая чересчур мягкая, впалая, естественная. На которую Козлов, откровенно говоря, залипает при каждом взгляде на лицо Кольцова, лелеет, облюбовывает даже с некой неприсущей ему ревностью. Боится потерять то, что по умолчанию уже сделалось таким родным. Простояв так, обнимаясь, вечность, Максим вдруг шугано дергается и шепчет, словно в бреду: — Он забрал мой голос и мою волю, а я... Я-я поддался, — последнюю фразу говорит твердо, с отголосками былой уверенности и упрямости. — Нет, Макс, нет же. Ты не виноват, слышишь? Макс..? Кольцов не знает, что говорить — впервые такое. Поэтому возвращается в исходное положение. В безопасность. Самого уже воротит от себя, бардака в голове и от липкой солености, которая так и не стерлась с щек. Не вытерпев, все же первым отстраняется именно он. Позже они садятся по своим машинам и отправляются в путь, пафосно величавшийся для обоих «Кристально-чистое будущее». Как вода, плескавшаяся в жестяных кружках, намеренно отравляющая разум и тело. Такое будущее они точно могут себе позволить. Но надо ли, хочется ли — вопрос извечный. Жаль лишь, в Топях погрязший и листком с надписью «Пропал» приклеенный на затхлую стенку привокзального ларька.

***

«Конечно же...» — про себя брезгливо думает Козлов, заметив как Макс начинает притормаживать, сворачивая к дому Арины. — Конечно же, блять! — выкрикивает он на эмоциях, с размаху ударив ладонями об руль, наверняка представляя перед собой румяное лицо Кольцова и его уже совсем пустые глаза. Ему бы воды. Воды целебной, исцеляющей, поистине чудотворной и одновременно дурной. А иначе-то как жить здесь? Даже с новым хозяином, с новыми знакомствами и особенной привязанностью, на одну которую уходит столько заботы... Даже так жить лучше не становится. Но по-другому нельзя. Или этого «другого» он попросту не видал никогда, не был в курсе о его существовании. Пока Козлов мечется между чувств, Макс резво выбегает из машины и уже стоит на пороге дома, дожидаясь участи. Козлов вздыхает тяжело, как будто кандалами скованный. Лицо у него все корчится — это так наружу внутреннее страдание проявляется. Не спас он Макса. И не спасет. Он оставляет его одного, прет против собственной выгоды, педаль в пол вдавливает и уезжает прочь — в свое забвение. Уже сидя дома, развалившись в кресле и вдупляя в телевизор, это забвение потихоньку начинает спадать, ведь слышится стук в дверь. А гостей у Козлова и в помине не было. Он нажимает на красную кнопку выключения пульта и прислушивается. Только хочет спросить, подозвать «Кольцов, ты?» как дверь отворяется и безмолвным ответом на неозвученный вопрос является скромное «Да». Козлов тут же оживляется, вскочив с кресла, рысцой подбегает к Максу и глядит странно, запущенно. Это он... Правда же? Он же? Не мерещится? Попросту не верится. — А чё это тут... Не доел кто? Не влезло, что ли, товарищ милиционер? — безбожно пристает Макс, завидев на небольшом столе, укрытом клетчатой клеенкой, совсем крошечную пиалу с кашей. Затем слегка похлопывает капитана по плоскому животу, спрятанному за слоями грузной одежды, еще раз убеждаясь в его худобе. — Да Мишка это. Тот еще едок, — по-доброму усмехается Козлов, вспоминая как сегодня утром готовил сыну завтрак. «Всего за сто пятьдесят...» — вдруг отдается эхом совершенно незнакомый голос где-то в закоулках сознания. — А, Мишка... Это все объясняет, — Кольцов настороженно растягивает букву за буквой, слово за словом, лишь бы не показывать сочувственного тона, не сломать иллюзию счастья. — Я уже успел надумать, что домовых подкармливаете. Настолько ку-ку, — крутит он пальцем у виска, фальшиво прыская со смеху, заразив следом Козлова. Но тот-то по-настоящему реагирует. Всерьез, от всей души. До того момента, пока на него темная дымная тень не опускается, скрывая под собой глаза, что зеркало души, пока он не мрачнеет, принимая устоявшийся пофигистический внешний вид. Да и внутренний в некоторой степени тоже. — А ты-то, сам-то..? Смотрю, на губах твоих осталось старческое послевкусие... — он зажмуривается так сильно в надежде не вспоминать, но на изнанке век против собственной воли видит недавний поцелуй Макса с Ариной. — Да ты о чем вообще? Какое послевкусие?! — Макс заводится из-за непонимания, голос начинает повышать, а глаза чуть ли не из орбит лезут, страшат, словно кровью наливаются. Козлов головой разочарованно качает, хмыкая устало от всей этой противной ситуации. Вздыхая, собирается с бурными мыслями, говорит на этот раз уже чуть спокойней, без видимого упрека: — Я же знаю, на что иду, а ты... Малец совсем ты. Не понимаешь. — Ёб твою мать, товарищ капитан, да чтоб вас за ногу! Да понял я все. Алё! Ну сколько можно... Ну ведьма она, и? Правда думали, что с ней останусь? А, капитан? А? Молчите... Молчит капитан; внутри у него все бурлит вперемешку, переворачивается с ног на голову, прибиваемое ажиотажем от того, что Макс вернулся. Здесь он, родной. Быть не может... — Вот я, перед тобой стою. Не эффект твоей сраной воды, — вторит Макс мыслям Козлова, разводя руками по сторонам, брови ломано хмурит до ужаса, заглядывая в самую душу. Шумно сглатывает капитан, ощущая себя искрящим комком оголенных нервов. У него на языке застревает необходимое «Прости», наружу просится до боли в грудной клетке. Не получив никакого ответа, напоследок отрицательно качнув головой, Макс ступает назад к двери. — Нет, — доносится вдруг стойкое как алмаз звучание голоса Козлова. Он хватает его за запястье, — никуда ты не пойдешь. А то мало ли... Поскользнешься в темноте и рухнешь в яму с кольями. И не повезет так, как в прошлый раз, — он несмело улыбается, дрожаще отпуская шумный выдох облегчения. Кажется, сейчас заплачет от счастья. А хотя — глаза уже начинает щипать.

***

На следующее утро Макс резко распахивает глаза, просыпаясь словно от кошмара. Кажется, и не спал вовсе, лишь веки на секунду прикрыл, затем сразу же открыл, а вот и новый день, заря и выкатывающееся из-за горизонта слепящее солнце прямо в настежь открытое окошко. Макс не двигается, лежит на спине, соображая свое положение в пространстве и теле. Он промаргивается, пытаясь прогнать только что найденное чувство некой клейковатости около глаз, которые по краям словно мутной пленкой покрылись. Из-за этого ресницы слипаются и путаются в узлы, выпадают вместе с липкостью и грязью, легко стираемые ногтем. Неужто плакал? Нет, маловероятно. А если да, то из-за чего? Мент не дал, что ли... От размышлений отвлекает ворох, источником которого является сам мент, поглядывающий сверху с кровати, явно давно проснувшийся. Максим смотрит на него заспанно, голову склоняет набок, приподнимает бровь. — Давай сюда. Давай-давай, мигом, кабанчиком, — вкрадчивым, тихим голосом просит Козлов, щелкает по мятым простыням, похлопывая, широко разглаживая их, боком отодвигается дальше к стене с горячей батареей, прозрачно намекая прилечь рядом. — Ну чё ты, капитан... В самом деле... — мешкаясь, так же тихо произносит Макс, переводя взгляд на ковер, прячась в рассматривании внезапно интригующих узоров. Стеснение наперебой со смущением проскальзывают в его голосе, в глазах и в руках, что нервно бездумно почесывает. Но, переступив через себя, свои непривычные эмоции и лежанку на полу, он буквально через несколько миллисекунд ныряет под мягкое одеяло в хлопковой наволочке с синими васильками. Романтика... Но какая-то нечестная — у Макса вместо васильков черный горошек. — Оп-па, да ты ж весь ледяной, — соприкоснувшись коленом об колено парня, недовольно морщится Козлов, прищуривая один глаз. Тянется рукой вперед к лицу Макса и между фаланг пальцев зажимает мерзлый кончик носа, балуясь и дразня. Кольцов замерз и отнекивается вдобавок. Вот же дурной он... Хотя, скорее, дурной тот, кто позабыл вчера окно прикрыть, чтобы не сдуло все к чертовой матери. А Макс застывает и не пытается вывернуться из хватки, он будто загипнотизировано смотрит сквозь него. Ведь в карей радужке капитана снова новыми галактиками зарождаются еле заметные темные крапинки, подсвечиваемые лучами солнца. На свету глаза приобретают цвет янтарного меда, медленно растекающегося по шальной душе Макса, успокаивая, убаюкивая, впаявшись в сердце намертво, раскаленным до предела железом. У Макса же тоже крапинка — такой маленький кратер-шрамик. Козлов убирает пальцы с носа и подушечкой большого эту самую крапинку не спеша оглаживает. Давно хотел так сделать. Давно хотел услышать этот смущенный смех Макса, увидеть этот взгляд с названием «Для избранных». Как целую вечность назад, обнимая за колени, смотрел — широко раскрытыми серыми глазами.