He knows

Август в этом году выдался холодный. Ветер, дующий с озёр, трепал полы ханьфу и волосы, и не будь Лань Сичэнь заклинателем - непременно бы поёжился. Серое небо было спокойно, но как будто бы таило безмолвную угрозу: вот-вот и пойдёт дождь. Водная гладь напоминала зеркало, казалась столь недвижимой. Кинь камень - разойдётся трещинами, рассыпется на тысячи осколков. Где-то вдалеке закричали журавли. Резкий звук вспугнул стайку птиц в лесу. Они с шумом взмыли в воздух; в тишине этот звук донёсся до Сичэня удивительно отчётливо. Тишину, вновь окутавшую мир, нарушал только глухой звук шагов по деревянном настилу. Они направлялись прочь от шума города. Где-то в уединённом уголке Пристани Лотоса стояла беседка, окружённая тростником и лотосами. Они часто беседовали там вдали от чужих глаз. Лишь в компании друг друга и ветра, уносящего вдаль обывки их разговоров. Прерывать воцарившееся безмолвие не хотелось. Оно не было тягостным. Им с Ваньинем было удивительно комфортно молчать в обществе друг друга. Они сошлись не то чтобы внезапно, просто незаметно. Незаметно деловая переписка глав двух Великих Орденов, их беседы после Советов Кланов перетекли в дружеское общение. К удивлению многих. Хотя, - говорили некоторые, - кто, как не Цзэу-Цзюнь сможет вынести нрав Саньду Шеншоу? Он же и главе Не брат названный. Тут уж и поспорить можно у кого нрав-то свирепее будет. Ванцзы однажды спросил, что такого он нашёл в главе Цзян. Сичэнь задумался ненадолго и ответил: он хороший человек. Брат тогда долго смотрел в окно на цветущую сливу. Потом поднялся и ушёл, так ничего и не ответив. После сожжения Пристани Лотоса мало кто видел улыбку на лице главы Цзян. Взгляд его был холоден и резок, а на лице застыла маска презрения. Словами жалит что своим кнутом и не щадит никого. Люди говорят: младший сын всю семью пережил, Орден из пепла возродил, убил названного братца-предателя, да душу свою потерял. Разит своим кнутом волшебным нечисть всякую, а сам что мертвец ходячий. Даже племянник, кровинушка родная, слова доброго не услышит. Весь Орден в страхе держит глава Цзян, кто слово лишнее ему скажет - головы лишится. Сичэнь на это головой качает неодобрительно, но молчит. Ведь Лань Сичэнь знает, что, пускай тот и ругает Цзинь Лина, пускай обещает переломать ноги, когда никто не видит, взгляд Ваньиня теплеет, а губы трогает улыбка, потому что он гордится племянником. И потому что любит. И Цзинь Лин достаточно хорошо научился различать оттенки настроения дяди, чтобы понимать это. Знает, что многие из Юньмэн Цзян пережили сожжение Пристани Лотоса, многие видели Цзян Чэна мальчишкой, видели, через что ему пришлось пройти и каким трудом удалось восстановить то, что у них отняли. Своего главу они безмерно уважали и готовы были стоять за него горой. Ещё Сичэнь знает, что Цзян Чэн любит побеждать. Выходить победителем после боя на мечах и на бумаге. В такие моменты глаза его сверкали яростным, счастливым блеском, а губы растягивались в усмешке. Ему не хватало этого в детстве. Сичэнь видел. Но ещё он знает, и хранит каждый такой раз в своём сердце, что Цзян Ваньинь улыбается, когда они остаются наедине. Тонкая и лёгкая, улыбка эта отражается в глазах и сверкает, сверкает, сверкает. Сичэнь и сам улыбается, потому что невыносимо радостно видеть улыбку на этих губах, на лице человека, который столько пережил, но не сдался. Лань Хуань не уверен, что смог бы также. Он любит, когда этот человек улыбается. Лань Сичэнь любит Цзян Ваньиня. Он хотел бы подарить ему свою лобную ленту и увидеть, как тот носит её. Хотел бы взять за руку и поднести её к своим губам. Но вот что ещё знает Лань Сичэнь. Он знает, что в сердце Цзян Чэна уже живёт любовь к кому-то, к кому-то, кто не он. Замечает иногда на себе взгляды пристальные и будто бы знающие. Но Цзян Ваньинь молчит, и Сичэнь молчит тоже, хотя отдал бы ему ленту просто так, чтобы Ваньинь знал, что сердце главы Лань навеки его, но... Сичэнь поднимает взгляд на хмурое небо, улыбается уголком губ и опускает взгляд на такое же хмурое озеро. Кажется, сегодня не лучший день для признания в чувствах.