В нереальности утопнуть

      Это просто катастрофа. Какое же я посмешище!       Я чувствовала, как от стыда у меня горели лицо, уши и даже шея, казалось, я вообще сейчас обращусь горсткой пепла, лишь бы все это закончилось! От ехидных смешков и колких взглядов, буравящих спину, на глаза наворачивались слезы.       Толпа позади открыто насмехалась: «Спешите видеть! В месте, где все зависит от твоего мастерства в бою, нашлась бездарная!». Но мне было не до смеха. Ни одно оружие не далось мне в руки. Кто-то скажет, мол, значит, плохо стараешься, но когда через неделю, третью, месяц, даже полгода все виды мечей, луков, копий и кинжалов продолжают не просто не достигать цели, но и почти травмировать тебя саму, хочется утопиться. Чтобы не смотрели как на калечную или ходячий труп, чтобы матушка не делала такое жалобное лицо.       Я просто не могла этого вынести, каждый день это точило и точило меня изнутри.       Я и раньше была сама по себе, но никто не презирал меня, не задирал, не смеялся глумливо, теперь же… Изгой, вот кто я сейчас. Куда не пойди, всюду белая ворона. Только понять не могла, это одиночество всегда было рядом? Пряталось ли оно тут же, лишь издалека завидев матушку, дедушку Вима, мастера Эверта, Агнет? Или кружило невидимыми и неощущаемыми клубами дыма около меня, дожидаясь того самого момента, когда я возьму меч в руки, чтобы вдруг стать удушающим ядом?       Я ведь замечательно бегала, пряталась, выживала в лесу, мастер Ойген не сделал мне за все время ни одного замечания, но стоило только дойти до боя… — Достаточно. — от голоса мастера я вздрогнула.       Я подобрала валяющийся на земле кинжал, которым минуту назад чуть не резанула себя по руке и, уперев взгляд в землю, прошла обратно к группе. Встала специально поодаль, но даже так слышала каждое слово, каким меня обсуждали. — Гляньте, сейчас разревется! — засмеялись откуда-то слева, я в ту сторону даже взгляда не бросила. — Не плакать. Не имеешь права. — прошептала я себе под нос, сильно закусив губу.       Боль не помогла, в горле все еще стоял комок, не дающий дышать, а глаза пекло. Единственное, за что я держалась, как за последнюю надежду, это гордость. Заплакать на виду у стольких людей — означало подписаться на новые оскорбления и презрение, этого я допустить не могла ни при каких условиях.       «Давай, втягивай все сопли, слезы и слюни обратно и жди окончания тренировки. Домой придешь, тогда и поревешь, а сейчас — нельзя», — с такими мыслями я утерла нос и веки рукавом и подняла глаза, уставившись вроде бы на мастера Ойгена, но на самом деле — в никуда.       Полгода я воюю со своими же руками, не желающими делать хоть что-то правильно. Сначала это не так бросалось в глаза: подумаешь, стойки и удары неправильные, так у всех новичков — однако со временем это стало проблемой. Я думала, дело в том, что мне не подходит оружие и после того как чуть не вспорола себе ногу, сменила меч на лук.       Стрелы оказались своенравны и бесконечно упрямы, они то не долетали, то падали, так и не отправившись в путь до мишени, то проносились совершенно мимо цели. Все свободное время, в ущерб сну и вообще какому-либо отдыху, я простаивала на полигоне. Стерла себе все пальцы до кровавых мозолей, но так и осталась на уровне человека, впервые увидевшего лук. Мастер давал миллион и один совет, поправлял стойку, в которой я зато теперь идеальна, и множество раз показывал, что делать на своем примере; матушка, использующая лук, также не осталась в стороне. Но прогресса не было вообще. Я как будто пыталась сдвинуть гору — дело такое же утомительное и бесполезное.       Мастер недовольно поджимал губы, но не злился на меня. Все-таки видел, как сильно я стараюсь и мог понять, что дело не во мне. В конце концов лук забрал он у меня сам, ведь я уже была близка к тому, чтобы в один прекрасный момент со злости разломить его пополам. Двуручник выдавать он поостерегся. Во-первых, оружие тяжелое и требующее длительных тренировок, чтобы вообще хотя бы поднять его с земли, а во-вторых, если я и обычным мечом могла нанести себе увечья, то что уж говорить про этот.       Поэтому перешла на копье. Ох, и лучше бы не делала этого. Поначалу все было в пределах нормы — я просто роняла его, путалась в хватах и, если бы человеческие руки были бы эластичнее, вполне могла бы завязать их себе узлом. Но на третью неделю я едва не рассекла живот мастера Ойгена, благо он вовремя отскочил, воин все же. Тогда, глядя в мои испуганные глаза он понял, что копья я теперь боюсь, точнее, ранить им кого-то, и с усталым вздохом отнес его туда, откуда взял.       Последним, уже без особой надежды, что с моей, что с его стороны, на что мы сделали ставку — кинжал. Он небольшой, значит, по идее, не должен быть так травмоопасен. Что я сейчас и опровергла.       Я тяжело вздохнула, прикрыв глаза. Как же я устала.       Почему мастер так напирал на владение оружием? Без колюще-режущего в руках ты ни одного монстра не победишь. Лезть в рукопашную — настоящее самоубийство, ведь у каждого хиличурла была при себе дубинка или арбалет, если не повезет, то и щит; митачурл раздавит тебя прежде, чем ты, безоружный, сможешь нанести ему серьезные увечья; слаймы легко поглотят удары из-за их мягкой структуры, еще и ответят, ввиду прямого контакта с телом, зарядом электро, заморозкой или ожогом, если полезешь не на гидро или анемо; к попрыгунье приближаться остерегались даже более менее опытные воины, а нам, мелочи, так и вовсе вбивали в головы, что надо отвлечь ее и бежать со всех ног.       Но кроме рукопашного боя ничего и не остается. Мастер Ойген тоже это понимал. Мне нужно научится хоть чему-нибудь, я не могу оставаться беззащитной. Даже не из-за того, что я в глазах других — безрукое пугало, которым невозможно отогнать птиц, а потому что идею путешествия я не откинула. Даже если бы дедушка не сказал об этом тогда, я бы все равно захотела, да, не сразу додумалась и решилась бы покинуть место, где я выросла и в котором будет продолжать жить матушка, но это случилось бы в любом случае, просто времени на обдумывание было больше.       Вот это я, конечно, радикально решаю проблемы с репутацией… Ну а что? Побег — тоже выход! Тем более, что даже если сейчас я обучусь драться «на кулаках», показывая всем, что я тоже кое-что умею, то все всё равно будут видеть и помнить только мои промахи с оружием.       «Напиши правильно девять слов, а одно — неправильно, и тебя заклюют за ошибку, даже не взглянув на верные ответы», — так сказал мне дедушка, и я согласна с ним. Зачем тратить свои силы и нервы на тех, кто всегда найдет, к чему придраться? Именно поэтому я так настойчиво учусь сражаться. Не для них — для себя.       Ну вот, подумала о цели, ради которой я пашу день и ночь — и разводить слякоть уже не хочется!       Занятие по обыкновению кончилось построением, после которого я, уже без напоминаний мастера, осталась на разговор. Остальные неохотно разбредались, с интересом и злорадством посматривая на меня, и мне было несложно догадаться, о чем они могут думать: «Сейчас мастер Ойген выпнет наконец эту безрукую! И так слишком долго занимала его время!». Я лишь хмыкнула им вслед. Не дождутся. — С оружием у тебя — беда. — начал мастер, когда мы все-таки оказались одни. — Рукопашная? — Рукопашная. — твердо кивнула я.       Без умения защитить себя не видать мне путешествия как своих ушей, перед глазами так и будут всю жизнь маячить стены деревни и глумливые ухмылки. Ужас какой, нет-нет-нет!       Лицо мастера как-то неуловимо смягчилось. Я даже подумала, что глаза меня обманывают. — Придется постараться. Я знаю, это тебя не пугало никогда. Посему совет: больше ешь и спи. Кулаками махать — не мечом, тяжелее.       С каждым его словом мои брови поднимались все выше и выше. Это что, забота?! Или я сошла с ума, видя то, чего нет? — А, э… С-спасибо большое!       Но через секунду он снова посуровел: — Ну все! Разойдись! — Ше! — тут же среагировала я, вытянувшись в струнку.       И развернулась, чтобы ускакать в направлении дома. Есть хотелось зверски.       За обедом я, почти веря самой себе, жизнерадостно рассказала матушке, что с завтрашнего дня приступаю к освоению рукопашного боя. Конечно же, не говоря о том, что с кинжалом провалилась так же, как и со всем оружием до. Но матуся поняла и так, не став заострять на этом внимание.       До кузни я будто долетела, там не было никакого смеха за спиной, только успокаивающий треск огня в печи, уже привычный стук молота по железу и липнущий к коже жар. Тут я отдыхала душой. Телом все-таки проблематично, учитывая нагрузки. На счастье, вместо энергичного мастера Эверта сегодня за учителя была Агнет, которая вела себя привычно угрюмо, что давало мне право молчать тоже. Сначала я боялась заговорить с ней на тему, отличную от протекающей работы, но потом мне понравилось просто тихо, насколько это возможно, заниматься ковкой. Я поняла, что молчание — это не неловкость, а уют, и дорожила этим знанием.       Выйдя на улицу ближе к вечеру, я зябко передернула плечами — февраль был холодноват. И поспешила к наверняка уже заждавшейся меня бочке с горячей водой.       Принцип «купальни», как я в шутку ее называла, узнав из дедушкиных рассказов об иназумских источниках с огроменными ваннами под открытым небом, был самым простым и проверенным способом сэкономить ресурсы и пространство. Печь в доме закладывали наполовину выступающей наружу, — с двумя заслонами друг напротив друга, — и вокруг этой части делали пристройку. Получалось так, что печь находилась как бы в двух комнатах сразу, что позволяло как готовить в основной части дома, так и купаться с помощью ковшика в теплом помещении. Кто-то все же строил отдельное здание для помывки, со второй печью; мы же не могли себе этого позволить, иначе расход дров увеличился бы, а рубить нам их и так помогали, ведь матушка достаточно щуплого телосложения, а я, хоть и могу поднять топор, так уматывалась за день, что на это просто не оставалось сил.       Теплый воздух и вода в бочке приятно пахнут травами. Я сладко причмокнула губами и тут же принялась скидывать грязную одежду, отправляя ее в таз. Первым делом я с визгом махнула в саму бочку и погрузилась туда с головой, чтобы согреться. Вынырнув ровно настолько, чтобы можно было дышать, замерла. Мышцы потихоньку расслаблялись.       Пока я мылила волосы, в голову пришли мысли о завтрашнем дне. Рукопашная — последний шанс, нужно обучиться этому любой ценой. Нельзя сплоховать.       Мазь для заживления воняла отвратительно. До того, как стала ее использовать, я не знала, что травы могут источать такой запах: терпкость, которая могла быть приятной, если бы не примешивающаяся к ней горечь, оседающая на корне языка. Мне надо было задерживать дыхание, когда я мазала синяки, старые и новые, в непосредственной близости от лица, но не могла не признать — травники знали свое дело, холодная жижа действительно помогала.       Из-за бьющейся где-то в горле тревоги на следующий день я встала после первого же матусиного зова. Спокойствия не было ни в эмоциях, ни в движениях: я надела тренировочную тунику наизнанку, заметив это только когда матушка указала; от невнимательности чуть не перевернула тарелку с блинами; а выходя, больно зацепила плечом дверной косяк. Я остановилась перед калиткой, сжав кулаки. Так, надо взять себя в руки. Вдох-выдох — пошла.       На разминке из-за меня группа схлопотала дополнительный наряд, за что я удостоилась злых взглядов, но никто ничего не сказал — попробуй, ага, и получишь еще один. А когда все приступили к отработке ударов оружием, мастер отвел меня в сторону и «обрадовал»: — Твоей основной тактикой будет «бей-беги». — Мастер Ойген, у меня же плохо с короткими дистанциями… — Значит, будет хорошо. — категорично отрезал он.       Ну да, а ты, Тиль, что думала? Что он пожалеет тебя и скажет: «Да-да, сейчас придумаем план действий специально под твои возможности»? Я кисло «ше»кнула.       И началось форменное издевательство.       Оказалось, помимо силы в руках и выносливости, коей у меня было в избытке, — не просто же так сразу после учений бегала в кузню до ночи, — нужна была еще растяжка и скорость. Меня тянули, сгибали и разгибали, кажется, во все стороны и направления, какие только бывают на свете. В это время в голове была только одна мысль: «Помогите!».       Я сотни раз прокляла этот архонтов бег, которым меня мучали после растяжки. Я бегала босиком, в обуви, на носочках, всей стопой, по мокрой траве и сухой земле, проще было сказать, как я не бегала. И это я еще не начала даже учиться самому бою. Ох…       У мастера Эверта я выпросила вольную на месяцок — попривыкнуть к диким нагрузкам. Он оглядел мое измученное лицо, огромные синяки всех расцветок, выглядывающие из-под одежды, и дал добро. Святой человек!       В конце дня матуся осторожно мазала той жижей, — которая казалась теперь уже не противной, а единственным спасением, — меня всю, от плеч и до голеней, затем я сметала со стола все, что было съедобного и валилась спать.       Через какое-то время, — потеряла счет, но весна уже вошла в силу, — я стала похожа на скелет. Чуть загорелый, мускулистый, но скелет. Даже если мастер давал мне выходные, которые я воспринимала как благословение Барбатоса, не меньше, я все равно уматывалась в край. Мне казалось, он специально тянул до последнего, будто бы не хотел, чтобы я училась рукопашной.       В конце концов, с ним пошла разговаривать матушка. Я со страхом проводила ее до двери, сама не зная, за кого боялась. — Ну что? — возникла я перед ней, через полчаса заслышав скрип калитки. — Отдыхаешь две недели. — почти торжественно провозгласила она. Я с визгом кинулась ее обнимать.       Эти дни я отъедалась, спала до полудня, наконец, продолжила учиться в кузне и ходила к дедушке Виму, в кои-то веки нарубила дров, помогала матушке с огородом и гуляла. В общем, дышала полной грудью и каждый вечер расцеловывала матусе щеки в благодарность. Ну и делала разминку, куда без этого.       На следующих учениях я предстала перед мастером отдохнувшая, готовая продолжить обучение и заранее согласная на все упражнения. Он проверил мою форму и, — наконец-то! — начал показывать приемы.       Перво-наперво — обезоруживание противника. Самое простое — лук, обычно такие бойцы были откровенно слабенькими в ближнем бою, их можно легко удивить рывком вплотную, а на вытягивание стрелы из колчана и уж тем более натягивание тетивы тогда не оставалось времени.       Дралась я обычно против самого мастера — тот мог обезопасить как себя от моих неуклюжих внезапных осечек, так и меня от того же. Он взял в руки лук, — колчан был ни к чему — и так понятно, что я даже двух шагов не сделаю, как окажусь убита, — и изобразил, что натягивает стрелу.       Никакого сигнала к бою не было — мастер учил нас реагировать сразу, ждать, пока ты встанешь в удобную позицию никто не будет.       Воображаемая стрела вонзилась точно туда, откуда я ушла перекатом. Мастер двигался достаточно медленно, даже не в половину настоящей скорости. Он потянул руку за спину. То есть оставил себя открытым, чем я тут же воспользовалась. Рывок вперед — и удар кулаком куда-то вверх. Я зажмурилась, но ожидаемого столкновения не последовало — мастер отпрыгнул назад. Пролетев еще пару шагов и чуть не упав, остановилась.       Мастер опустил лук, я видела, что он был недоволен и могла понять, почему. — Глаза зачем закрыла? — Испугалась немного. — понурила я голову. Он только поджал губы. — В целом, ничего. Запомни только: не жмурься! Сейчас попробуешь с кем-нибудь другим. — я удивленно уставилась на него. Все-таки рукопашка — то, что нужно! Такой высокой оценки я еще не получала, с оружием в руках мне нельзя было даже приближаться к другим. Справедливо в общем-то.       Мастер Ойген кликнул какого-то парня, который до недавнего времени стрелял по мишеням. Я мысленно воспела лучнику «за упокой», — да, и такие знания были, также как и «за жизнь» — на появление ребенка, и «всех благ» — по случаю венчания, чьего-то дня рождения и подобных праздников.       После окрика мальчик, — даже если он был старше, я не могла называть его иначе, слишком уж его поведение не соответствовало тому, что старательно взращивали в нашей деревне после тринадцатилетия, — вздрогнул, отчего натянутая стрела сорвалась и полетела куда-то в кусты, и повернул голову в нашу сторону, испуганно и вопросительно показав на себя пальцем. Мастер Ойген кивнул. И нахмурился, в ожидании глядя на мальчика; я была с ним согласна — лук тот повесил на плечо кое-как, не удосужился собрать стрелы, — даже если мастер зовет — это не повод пренебрегать оружием, — шел шоркая и долго нервно смотрел, как бы получше обойти несколько пар бьющихся на мечах старших, хотя я уже отсюда увидела пару тропинок, молчу уж про обыкновенную просьбу остановить ненадолго сражение.       В конце концов он добрался до нас. И вытянулся, ожидая приказа. Вблизи он казался ещё несуразнее — со своим кудрявым шухером на голове он производил впечатление овечки. — Значится так. — начал мастер. — Ты, Сепп, и Матильда, — меня перекосило на секунду, — будете сражаться. У тебя лук, она — своими силами. Все ясно? — Ше. — кивнули мы, хотя я видела, как на лице у него отобразилось возмущение — то был порыв отказаться от столь нечестного боя. Я даже немного зауважала его.       Мы встали друг напротив друга. Он в момент отскочил от меня подальше, вытягивая стрелу. Я с места рванула к лесу, перекатом уйдя за ствол. Свист стрелы задушило дерево. Надо признать, Сепп не пытался промазать нарочно, хоть я и надеялась на это.       Гуськом прошла за кустами, оказавшись за другим деревом. Я едва-едва выглянула, чтобы понять расположение Сеппа и тихо цыкнула — он тоже не остался на месте и сейчас занимал лежачую позицию на небольшом возвышении, высматривая меня в полной готовности к выстрелу.       Что там говорил мастер? Лучники — самое простое? Что ж, тогда можно начинать бояться.       У меня не было никакого преимущества: Сепп знал куда я стартанула и также вряд ли был глуп, чтобы не понять, какие тактики я могла придумать в этой ситуации. Следовало отвлечь его, только чем? На ветках я не заметила ни одной птицы, которую можно было бы спугнуть, слишком мы были близко к деревне. Я также не могла поставить никаких ловушек, просто потому что это не я имела дальнобойное оружие в руках. Стоит ему заметить мои копошения, как я выхвачу стрелу.       Я решила попробовать обойти пригорок и зайти к Сеппу со спины. Это оказалось проще, чем я думала — как только я отошла чуть вглубь, чтобы за стволами Сепп не увидел моих перебежек, помог ветер — задул и зашуршал листьями так, что не только мои шаги заглушил, но и шум от других людей. Я в тот же момент постаралась преодолеть наибольшую часть расстояния и снова схоронилась. Пульс стучал в ушах, мешая адекватно воспринимать громкость шагов и приходилось быть еще более осторожной. Но, видимо, Сепп тоже был на взводе, потому что мне все-таки удалось подобраться к нему.       Он лежал на животе, напряженный как струна, и я пригнулась, подходя ровнехонько посередине, чтобы меня нельзя было заметить боковым зрением. Однако на чем-то я все-таки прокололась — Сепп вдруг резко повернулся на спину, в испуге расширив глаза. Тогда терять стало нечего, и я рывком ускорилась, почти подлетая к нему, а в затылке потяжелело от страха, едва я заметила, что он отпустил тетиву.       Вместо того, чтобы броситься в сторону, наоборот, оказалась ближе, лишь чуть отклонив корпус, когда мимо полетела стрела. И вцепилась в лук, нависнув сверху. Прежде, чем он сообразил использовать ноги, я вдарила сапогом ему по рукам со всей дури. Деревянный корпус жалобно затрещал, заглушаемый болезненным вскриком Сеппа. — Стоп. — раздался голос мастера. — Матильда победила.       Тяжело дыша, я положила оставшийся у меня лук на землю и протянула руку морщащемуся Сеппу. Я боялась, что он затаит на меня злобу, потому была готова отскочить, прояви он сейчас агрессию. Но на мое счастье он принял помощь. — Извини, что так сильно ударила. — Ничего, все же я несколько раз чуть не попал в тебя. Квиты. — ломано улыбнулся он, придерживая себя за предплечье. На лице у него блестел пот, а лоб прорезала мучительная складка. — Потом поговорите, — обрубил мастер Ойген, — сейчас разбор ошибок. Сепп. Стрелы, собирай стрелы, тебя никто не торопил, по своей же глупости потерял преимущество в количестве оружия.       «Их и так было слишком много, хватит с него», — чуть не съязвила я. — Что пригорок занял — молодец, но позу выбрал неправильную, как погляжу, сам уже понял. Реакции не хватает и эмоции в узде не держишь, позволил себе замереть.       Сепп склонил голову: — Понял, мастер. Спасибо за науку. — Теперь брысь — бинтоваться. Ты, Матильда, — переключился мастер Ойген, — сама же загнала себя в тупик, позволила лучнику найти место, откуда тебя может быть видно. Хорошо, ветер подул, а если штиль? Рукопашный бой на то и рукопашный. Навяжи его оппоненту, только что ведь со мной такое провернула, я уж обрадовался, что голова на плечах появилась. Рано, видимо.       Я расстроенно скуксилась. От похвалы мастера решила поважничать и затянуть бой, чтобы показать себя с лучшей стороны, а получилось как всегда. — Выкрутилась уж, лиса. Везение — тоже часть боя, но впредь не зазнавайся, поняла? — Ше. — Иди, тоже подлечись, на сегодня все.       Я непонимающе посмотрела на мастера. Он поднял бровь и кивнул на мой бок. Я перевела взгляд туда и тихо ойкнула — стрела все же задела меня. Вскользь, но кровь-таки появилась. От еще не схлынувшего азарта боли совсем не чувствовалось. Я попрощалась с мастером Ойгеном и поплелась домой, придавленная начинающей наваливаться усталостью.       Матуся встретила меня с испугом. И были причины — одна кровь чего стоила. — Что опять случилось?!       Я некоторое время смотрела, как она носится по комнате, перекладывая лекарства и бинты с полок на стол и беря таз с теплой водой. И вдруг счастливо засмеялась: — Знаешь, все просто замечательно!