Не просыпайся

— Он ведь не видит нас? Сукуна морщится и кривится — у него уже болит голова от напряжения. Столетиями он до износа тренировал тело и учил магические техники, но никогда не думал, что следует работать и над сознанием, пока не оказался в голове у чертова школьника. Школьник, упертый до тупости, просто подавил его, заткнул, запихнул на второй план. И Сукуна сходил с ума от ярости и бессилия, пока не придумал лазейку. — Он спит, — рассеянно отвечает Сукуна. Концентрироваться на спящей душе Юджи и думать о чем-то еще гораздо сложнее, чем прибить нескольких магов первого уровня. Глаза у Мегуми синие-синие, как весеннее небо ночью над пригородом Токио. Рассеянный желтый свет от какого-то фонаря под крышей школы магии частично освещает его лицо — как всегда сосредоточенное и спокойное — но Сукуна все равно улавливает напряжение в его взгляде. — Он становится сильнее, — говорит Сукуна, наверняка вторя мыслям Мегуми. Они не произносят «Итадори», и фраза не требует завершения. Сукуне аж хочется от безысходности задушить школьника вместе с собой. Потом пройдет пятьдесят, может, сто лет и он снова оживет в чужом теле, более податливом, более сильном. Но Мегуми уже не станет. В раскинувшейся перед Сукуной вечности он — всего лишь человек. Поэтому, вместо того, чтобы калечить данное ему тело, Сукуна вцепляется пальцами в плечи Мегуми и придавливает его к деревянной стене. Как хорошо наконец смотреть на него и касаться его тела, а не наблюдать глазами Юджи… Все спят, в этом крохотном дворике, окруженном зданиями школы, нет никого кроме них, буйной зелени, мерно журчащего фонтанчика из камней и бамбуковых трубок и статуи какого-то божества. Сукуна солидарен с искажённым выражением лица идола — быть запертым в камне или в теле слабака-мальчишки довольно противно. — Не уходи, — просит Мегуми и подается навстречу. До того, как коснуться его губ, Сукуна различает в глазах юноши страх. Сукуне давно стало чуждо такое понятие, как стыд, но в зыбком мире человеческих отношений произойдет катастрофа, если Итадори застанет их так. Сукуна целует жадно, потому что каждое прикосновение может стать последним, и ему придется с позором убегать, чтобы Итадори пришел в себя в каком-нибудь более логичном месте. В прошлый раз Сукуна уронил его с лестницы, и тупица так и думает, что споткнулся, идя в полусне в уборную. Сукуну бесит Итадори. Он упертый, гордый, по-детски наивный, а еще он так и не смог по достоинству оценить Мегуми. Для него Мегуми просто не по годам серьезный, мрачноватый приятель. Сукуне же хватило двух личных встреч: на первой его отвлек Годжо, а на второй им удалось сразиться. Наверное, он перегнул тогда, но атакуй он слабее, то не смог бы увидеть эту удивительную магическую силу и непоколебимую решимость во взгляде. Уже тогда, вырывая сердце Итадори, Сукуна знал, что придется исцелить паршивца. Они дрались и потом. Мегуми нападал, непоколебимо, с обреченностью, понимая, что пока не сможет победить, но все равно продолжал атаковать во имя чего-то там человеческого. Реял в небе над школой Нуэ, темной тенью скользил волк, Сукуна только уклонялся. Мегуми не любит говорить, привыкший к годам молчания Сукуна — тоже. Поэтому молча драться было тоже в какой-то степени… неплохо. Мегуми никогда не теряет контроль, как Итадори. Каждое его движение выверено, сколько бы ни оставалось сил. Сукуна сам нет-нет, но срывается, а поэтому этот холодный расчет, на который способен такой еще совсем молодой человек, восхищает его. В тот раз, когда Мегуми в исступлении наносил ему удар за ударом в грудь, вкладывая остатки магии, Сукуна перехватил его запястье и просто притянул к себе. Тогда-то Мегуми, привыкший, что древнее существо не дает отпор, наверное впервые испугался, а Сукуне впервые не понравилось видеть ужас в чьих-то глазах. Но он не хотел больше драться. Просто язык прикосновений, которым они привыкли общаться, стоило разнообразить. И это разнообразие оказалось приятным. Настолько, что зашло слишком далеко, потому что Сукуна не любит дурацкие ограничения, потому что он слишком много времени провел в гнетущем одиночестве и потому что Мегуми такой красивый и такой на грани отчаяния бесстрашный. Мегуми шумно выдыхает, когда Сукуна разрывает поцелуй, чтобы коснуться губами его шеи. Что-что, а само тело у Итадори отличное — молодое, спортивное, и так хорошо чувствует. Легкий ветерок на коже, жар от объятий, тяжелое тягучее возбуждение. С огромным трудом Сукуна балансирует на границе сладкого забытья — нельзя переставать думать, иначе чужое сознание возьмет верх. Он хочет еще, хочет большего, да хотя бы чуть дольше целовать и кусать эти тонкие чужие губы, но у него, древнего демона, да почти божества, нет на это сил. Мегуми обхватывает его лицо руками и заглядывает в глаза. Он чувствует, как тяжело Сукуне удержаться, как его с силой тянут обратно, но все равно не хочет отпускать. Потом снова будет день, и Сукуна станет появляться урывками, то в отражении зеркала, то на долю секунды, когда Итадори задумается и отвлечется. Многого демон не успевает — оскалиться в улыбке, подмигнуть, так, чтобы это увидел только Мегуми. Он потом долго задумчиво смотрит на Итадори, а тот со своим дурацким наивным весельем в голосе спрашивает «Ты чего?» и шутит, что нельзя всегда быть таким серьёзным. — Чертов Итадори, — шипит Сукуна, чувствуя, как начинает терять контроль. Но Мегуми все равно тянется к его губам и коротко целует, еще и еще. Сукуна сжимает его руки, запоминая тепло кожи, трогает его бедра, вдыхает запах волос, потому что в Демонической гробнице уже не будет ничего. Надо уходить. Ему не будет стыдно, но вот Мегуми забылся, и остаться сейчас здесь значит предать его. И Сукуна убегает, как трус, как слабак, и затем с силой прикладывает Итадори лбом о стену, яростно, вымещая всю накопившуюся злость. Паршивцу ничего не будет — удивится, потрет лоб, мозгов-то все равно нет, чтобы вышибить. … — Болит-болит-болит, — жалуется Юджи, смешно жмурясь, и чешет свежую ссадину на лбу. Мегуми бросает на него короткий взгляд и зачерпывает ложкой бульон из чашки с раменом. Хочется спать, аж глаза слипаются. — И еще у меня постоянно какие-то царапины на плечах. И вечно проснусь ночью, пойду в туалет, запнусь… — продолжает ныть он. Перед Юджи уже вторая тарелка, и Мегуми даже не знает, куда в него столько лезет. — Кстати, мне такой странный сон снился… — Мм? — лениво тянет Мегуми, стараясь ничем не выдать своей заинтересованности. — Я толком и не помню, вроде ты там был, ночь, кусты какие-то, фонтанчик из бамбука… А потом я поехал куда-то и там была… О-о-о, — Юджи явно вспоминает что-то приятное и широко улыбается, неловко погружая ложку в рамен. Брызги летят во все стороны. У Мегуми отлегает от сердца.  — Надо больше тренироваться, чтобы не снилось всякое, — весело замечает учитель Годжо, появившийся словно из ниоткуда, и хлопает обоих по плечам. Ученики чуть не подскакивают от неожиданности. — Вот именно, — подтверждает Мегуми, глядя на пристыженного друга, и наконец тоже слабо улыбается.