evergarden

всё случается, как в первый раз. “чувствуй себя как дома”, говорит верр голдет, добродушно улыбаясь и провожая его в пустовавший номер, в котором вовсю хозяйничает легкий летний сквозняк. окна распахнуты, номер практически идеально чист, едва не блестящий, а стоявшие на подоконнике в узких белых вазах цветы он совсем на первых порах даже не замечает. все это в новинку. все это словно обвязали цветастой ленточкой и всучили ему прямо в руки, оставив без выхода наедине с собой в полупустой комнатушке на постоялом дворе. необходимость. долг. как хотите. по другому было никак. сяо вздыхает, лишь тогда чувствуя, как легкие наполняет пряный аромат, что мигом уносит за собой все мысли. он, кажется, отвлекает. он, кажется, успокаивает. сяо думает, что он смутно знаком. цинсинь, лаванда и сесилия, отвечает на тихий вопрос голдет, поправляя спадающие на лицо русые пряди отросшей челки, а сяо хмурится, прикусывает губу и благодарно кивает, вновь возвращаясь к себе. сяо хочется его запомнить. в комнате тепло и свободно. вещей почти, считай, нет и не то чтобы прибавляется, но сяо не жалуется. он никогда не жалуется: когда дело касается собственных удобств, ему, кажется, совсем все равно. верр это печалит, но она никогда об этом не говорит, пусть и смотрит так, словно сяо точь-в-точь сейчас в воздухе растворится. смешно. июнь скоротечен, пуст, и совсем, кажется, безрадостен. все его лето пролетает в считанные мгновения, а сяо почти ничего даже запомнить не может. слишком быстро. слишком неправильно, не понимает он. слишком тяжело. всё случается, как в первый раз. “чувствуй себя как дома”, говорит парень со светлыми волосами, что встречает его у ворот к общежитию. у него мягкая улыбка, длинное коричневое пальто, из-под ворота которого неуклюже выправлена длинная коса, и в совершенности теплый взгляд, которым он глядит на него едва не пугая. он зовет себя итэр, когда провожает сяо до нужного этажа. от него пахнет медом, и — чуть-чуть — лавандовыми духами его сестры, как сяо узнаёт позже. он был первым человеком из мондштадта, с которым ему повезло познакомиться. люмин же была второй. — очень приятно, — говорит итэр — и это первый раз, когда он слышит такие слова в этом году, уходящем с поразительной, вовсе не утешительной скоростью: с каждым днём сяо всё сильнее считал, что все больше и больше терялся на запутанных дорогах верткой судьбы. — до встречи, — говорит итэр — и это первый раз, когда он слышит это в стране ветров, которая никогда раньше ничем для него не выделялась. — чувствуй себя как дома, — говорит итэр, ведя плечом и в очередной раз оглядывая сяо с ног до головы. и он хотел бы, честно. только вот домом место это назвать не получалось у него практически вообще. он переводит дыхание, молчаливо благодаря юношу коротким кивком. итэр улыбается. время меняет свой ход, когда сяо переезжает — и выясняется это далеко не сразу, что, впрочем, не особенно удивительно. сяо не понимал, что стало тому причиной, и, если честно, понимать не особо желал. раньше создавалось ощущение, будто бы жизнь его бросалась из крайности в крайность, не давая и продохнуть в погоне за ней. а сейчас все перевернулось с ног на голову. сяо чувствовал себя не в своей тарелке. как будто бы у него отобрали что-то просто невозможно важное. он вздыхает, обращая взгляд в небо в один из дождливых дней, когда неторопливо возвращается с нудных пар. перспектива зачахнуть здесь каждый раз ужасала, когда вдруг пахнущий сухими листьями и моросящим с неба дождем воздух чуть ли не насильно заставлял расслабить слабо обтянутые рубашкой плечи, опьяняя, вскруживая голову и унося мысли далеко-далеко прочь. может быть, поэтому все так любили мондштадт? все здесь казалось сяо особенным. все выделялось, включая воздух, казавшийся будто неземным. и он не понимал, к лучшему это или же нет. в глубине души перемены эти вовсе не были желанны. он ведь даже не понимал, как ему вообще хватило этой своей черствой смелости собрать вещи и распрощаться с закрывающимся “ваншу” просто так, без каких бы то ни было сомнений. чжун ли говорил ему, что рано или поздно придется это сделать — вертелось на задворках сознания. но вспоминать про старого друга не хотелось совсем, пусть тот и не виделся ему уже очень, очень давно. годы прошли с тех пор, как они, учась в средней школе, коротали часы в библиотеке. годы пролетели, словно разноперые голуби, что разлетелись перед ним на входе в столицу, — а сяо даже и не заметил, неизменно заходивший к лизе за новыми книгами раз за разом в неделю. как не заметил и всего остального — того, что держал в себе сам, кусая губы там, в прохладном аэропорту. а в мондштадте холодные хороводы вели ветра, унесшие кирпичные здания снежной пеленой, блестящей на бледном солнце — зиму встречает город с необыкновенным радушием, непривычным для сяо настолько, что тот даже не сразу может сомкнуть глаза, всматриваясь в всякую мелочь, какая попадается взгляду: расписные колонны, столбы фонарей, флажки на торговых лавках. что-то было новым, что-то не изменилось. но все по-прежнему казалось чужим, и помочь тут могло лишь время, подводящее его из раза в раз. весна расцветает неожиданно рано. снег тает, солнце становится ярче, вскоре появляется и первая зелень, когда со всех сторон начинает веять этой невероятной свежестью на километры вперед. итэр вдруг оживляется: звонит ему, зовет на прогулки, приглашает друзей и свою сестру, смеется, шутит, приносит ему тофу день через день, все так же добродушно улыбаясь и слегка прикрывая глаза, продолжая болтать что-то совершенно не замолкая. итэр прямым текстом говорит, что хочет помочь в один из тех вечеров, что они проводят втроем. и, как бы трудно то не признавалось, помогает ведь. может. немного. если только сяо сам себе не лжет, конечно, растягивая сухие губы в неумелой пародии на улыбку и давая себе волю думать о том, что, может, это все — всего лишь очередной сон, в который исключительный раз не оказавшийся кошмаром. сяо ведь не считает, сколько раз уже за последние года два просыпался посреди ночи, чуть ли не задыхаясь. не считает, сколько раз не замечал, как несвязный шепот срывается с обветренных, шевелящихся в сонном бреду губ. не считает. сяо вообще думает, что в точных науках из ряда вон плох: он последний человек, которому такое стоит доверять, сказал бы он, если бы его спросили. мол, какие расчёты? он ведь даже сам себя себе доверить не может, живя на пару слов “как пойдет”, что каждому его знакомому, очевидно, досаждают не один год, если не все двенадцать. итэр старается ведь, думает он, неморгающим взглядом всматриваясь в почерневшие ночные стены комнаты в студенческом общежитии: скучные, белые, абсолютно простые, как и все, верно, в этом здании. старается, расходится на слова, тратит так много сил на того, в ком даже увериться не может достойно: ему впору сердиться, в самом ведь деле. но итэр не будет. и сяо уверен в этом так, как не был ни в чём другом. будто бы знал его всю жизнь, будто бы… дружили они так долго, что сяо и представить себе что-то такое было тяжело. такое впечатление этот парень всё-таки создавал. и сяо, право, соврал бы, если б сказал, что считал это чем-то плохим и абсолютно нечестным. он вздыхает коротко-коротко, непроизвольно сминая пальцами постельное белье, и резко дëргается, когда слышит, как что-то ударяется об стену: неплотно запертые ставни распахиваются, а ветер врывается в окно, шелестит листьями цветов, подвешенных на стенах, шевеля занавески и обдавая лицо холодной волной, уносящий за собой ворох беспорядочных мыслей, вскруживовавших голову и день за днём — опять — не дающих уснуть. когда хаос в голове обращается трепетливой пряностью. мёд. лаванда. цинсинь. сесилия. когда сам он не замечает, как выдыхает из себя всю эту назойливую тревогу, совершенно не желая закрывать окно засыпая. когда не замечая, что проходит всего несколько часов перед тем, как лучи солнца вновь начинают рассеиваться на светлые доски, проложившие пол, распахивает глаза, чувствуя, что больше не уснет. в эту ночь он не видит снов. когда все снова, как всегда, случается как впервые. холод его кожи смешивается с весенним теплом, когда дверь за спиной скрипит и тихо захлопывается, скрывая за собой абсолютно скучный, но все-таки домашний пейзаж. сколько помнил себя, сяо всегда знал, что его собственная кожа была практически ледяной. отталкивающей. неприятной, он знал — люди никогда не трогали его лишний раз не просто ведь потому, что он сам не давал. сяо вздыхает. кусты сирени шелестят своей темной в утреннем полумраке листвой, а мягкие цветы бросаются в глаза. он касается одного из них, вкрадчиво рассматривая лепестки и прожилки листьев, когда слышит неподалеку ненавязчивый перелив струн, пускающий по коже табун мелких мурашек от неожиданности. оборачиваться не хочется. плечи словно парализует, когда звук повторяется вновь. сяо опять вздрагивает. множество людей он повстречал в мондштадте за все то время, что пребывал здесь. с кем-то, как с итэром, он знакомился по случайности, с кем-то знакомил его тот сам, а кого-то знал он из-за универа и прочих связующих обстоятельств, примеры которых находились чуть ли не каждый день. вечно радостная эмбер под руку с люмин бегала по улицам с раннего утра, встречая сонные лица своих друзей, лучи рассветного солнца и пение тех же птиц, весело щебеча что-то, стоит только её завидеть. лиза, складывавшая руки в замок на своём прилавке, улыбалась каждый раз, встречая его в библиотеке. альбедо, там же прижимая к груди внеочередную стопку книг, молчаливо кивал ему, не прекращая бросать беспокойных взглядов на примостившуюся рядом кли. множество людей он повстречал в мондштадте за все то время, что пребывал здесь. все они были на редкость добры. все они оказались куда лучше, чем сяо мог полагать, оказавшийся здесь впервые. все, все они были особенными. и сяо не нужно было видеть игравшего, чтобы понять, что улыбка цветет на его лице подобно растениям, что видел он изо дня в день. неустанно, весело, и, в духе монда, полностью беспристрастно. словно волшебно. сяо не нужно было видеть его, чтобы слышать музыку, что он наигрывал на гитаре, подпевая ей вполголоса, когда свет вплетался в всё светлеющую зелень листвы, освещал крыши домов и мелкие лужи, оставшиеся после вчерашнего небольшого дождя, а у невольного слушателя, замеревшего у кустов сирени, не находилось никаких слов. мелодия казалась не то знакомой, не то издевающейся, не то сразу все вместе. с цветка опал лепесток, приземлившийся сяо на ладонь, что в сравнении с нежным сиреневым показалась невозможно бледной. неважно, что она всегда была такой. он не заметил, в какой момент его унес ветер, и не заметил как оглянулся вслед, на какую-то секунду встречаясь с сидевшим на скамье парнем глазами, прежде чем тот смыкает их вновь, возвращаясь к игре. слегка прикрытыми, озорными, яркими и зелеными, словно изумрудные листья, все ещё мягко обволакивающие его ладони. сяо никогда еще не видел таких глаз. и даже когда все это казалось несуществующим, нелогичным и абсурдным настолько, насколько вообще могло, казалось бы, быть, музыка не прекращалась, возвращая в реальность, пусть и стихала с каждой секундой. как же давно он не чувствовал себя таким зачарованным, думалось ему, — как же давно он не слышал песен. более того, таких. все случается, как впервые. гитара смолкает, тихо стукается об сиденье скамьи, прислоняясь к спинке, а глаза юноши вновь обращаются к нему, не дернувшемуся с места. сяо думает, что перестает существовать на какое-то мгновение, не шевеля губами. сяо думает, что теряет дар речи, когда тот вдруг смеется, откидываясь на спинку и вперивая взгляд в заплывшее облаками небо. и это правда, верно, смешно. — присядь, — говорит парень, отодвигаясь в сторону, видно, уступая для сяо место. его бирюзовая накидка колышется, а на свету блестит брошь в виде пары перьев, что сцепляет верхние её края, на которые падали синие концы заплетенных в две косы волос. сяо не замечает, как слабо улыбается, как делает шаг вперед, как тихо говорит своё имя. сяо не замечает, не считает, не морщится этой близости, как сделал бы раньше. он думает, что время застывает тогда, в те минуты. и он вновь ошибается. потому что даже тогда время шло. шло так, как и должно было, все это время, чего он никогда не замечал. потому что даже тогда жизнь его продолжалась. потому что даже тогда всё еще могло измениться тысячи и миллионы раз, которые никогда не будет возможным счесть. но почему-то это не казалось важным. не пугало, не напрягало. не значило ничего. и в первый раз в жизни нравилось ему. — венти, — наконец называется гитарист, мирно улыбаясь. у него бледная кожа, растрепанные волосы, и пара белых цветов, что сяо замечает лишь сейчас, спрятаны за ухом. венти снова касается гитары, перекладывая инструмент себе на колени, когда сяо, глубоко вдыхая, чувствует его запах. такой знакомый, такой успокаивающий, такой заученный наизусть всем, чем можно. такой родной, что в какой-то момент грехом обратилась возможность его забыть — и сяо бы никогда себе того не простил. потому что цинсинь, лаванда, сесилия, мёд — все они, казалось, сочетались в нем — в этом парне, что сидел совсем рядом, снова играя песню, которую сяо так завороженно слушал впервые. потому что все они рождали собой неизменное совершенство. и лишь одной этой ненавязчивой мелодии, что так увлеченно играли тонкие пальцы, хватало, чтобы забыть обо всём.