Маленькие трагедии

* * * В доме Гуро помимо его вещей и вещей Николая есть ещё сундуки. Они стоят в главных покоях левого крыла. Ещё при переезде Гуро попросил, мельком, почти не акцентируя внимания: это комната брата, лучше туда не ходи. Николай не заходит. Иногда ему кажется, что единственный, кто заходит в несчастную комнату - сквозняк. Поэтому в левом крыле всегда холодно. Казалось бы, ничего удивительного, это теневая сторона. Но именно у комнаты Яшиного брата температура строго ниже нуля, и даже Гоголь понимает, что так быть не должно. Впервые услышав из той самой комнаты скрип половиц, Николай ненадолго теряется. "Наверное яшин брат приехал погостить" - с улыбкой думает он и бежит за Яковом. "- Я же просил тебя не ходить туда!" - злится Гуро. "- Но, Яша..." "- Нет!" Они больше не говорят об этом, а Гоголь и не спрашивает, ведь уже тогда понимает: не готов. Кто именно не готов, Гуро - рассказать или Коля - услышать, остаётся неизвестно. Скрип Гоголь больше не слышит. Коля думает: "Это просто больная тема. Возможно его брат уже там, но по какой-то причине не может выйти. Ведь так бывает: если человек прикован к постели или просто нелюдим." Коля думает: "Пока это возможно, я буду молчать." Но червячок сомнения настойчиво грызёт под коркой. Он отчётливо помнит момент, когда всё начинает меняться. Когда скрип возвращается с удвоенной силой, словно волк, оправившийся от голода зимы, а люди вокруг, что молчали годами, неожиданно знают намного больше, чем должны. Об этом говорят все, кому не попадя: "Да, у господина Гуро есть брат, такой же одарённый, но холодный, воистину, словно изо льда вытесанный." Об этом следовало бы молчать, но люди глупы, а потому шепчут по углам, предварительно оглядевшись в страхе, не видать ли поблизости алого пальто: "Да, был. Был такой брат, но сгинул в пучине интриг. Чудовищной смертью пал, и врагу такого не пожелаешь. А жаль, фигура он был поистине достойная восхищения, жаль..." Жаль Яков стискивает до боли зубы и позволяет одинокой слезинке прочертить линию по его скуле. Об этом все предпочли забыть. Они молчат, растворив в памяти свои мысли, и крестят подушку перед сном, моля, чтобы тот, кто следует за чернотой по пятам не возжелал запаха их крови. Молчит и Гуро, захлебываясь по ночам собственным криком от ощущения цепких пальцев на шее. Гоголь не понимает, почему это происходит, но скрип половиц в той страшной комнате с каждым днем всё больше напоминает крик. Убил. Убийца. Умри. Яков не хочет это комментировать. Да и что он может сказать, если сам каждый раз рыдает по ночам, слёзно моля о прощении, вытаскиваемый Николаем из очередного кошмара? Крики Гуро по ночам становятся всё громче и громче, а скрип половиц звучит всё тише и тише, пока не превращается в шёпот. Гоголю кажется, что что этот шёпот наполнен отчаянием. Он находит Гуро в той самой комнате. Тот сидит в полной темноте, за один миг постарев на двадцать лет. Лунный свет растекается молочной пеной из окна, создавая на стенах причудливые тени. Они исполняют свою полуночную пляску, окружая Гуро со всех сторон. И лишь одна из них сидит подле него, покойно положив голову на покрытые тканью халата колени. Яков не отрывал взгляд от стены и даже не повернулся с приходом Николая. Он просто сидел, казалось бы даже не дышал и отстранённо водил ладонью по тому месту, где вероятно у тени некогда были волосы. Под невидимой подошвой тихо, жалобно скрипели половицы. Тень плакала. Тихо, беззвучно роняя хрустальные слёзы по мраку лица, впечатываясь своей влагой в шёлк гуровской пижамы. Николай застыл, завороженный этим зрелищем. Доселе он никого не видел, как плакала Бездна. И никогда не знал, что стоит одна её слеза. Когда Николай наконец опустился рядом, Яков сбросил морок мыслей и через силу одарил его слабой, печальной улыбкой. "- Страшнее чувства потери, - сказал он, - только чувство вины." Коля смотрит на Гуро, желая отпечатать в памяти каждую черту. Коля молчит. Он понимает: это их последняя ночь.