В первый весенний день

      Утренняя сырость кралась по комнате. Её тонкие холодные руки ощупывали мебель, шарили по полу, вдумчиво изучали предметы и разочарованно отбрасывали их, силясь найти тёплое сонное тело. Фингон заворочался, сворачиваясь клубочком. Ему снилось что-то очень приятное, что-то из тех чудных снов, что похожи на пенку от варенья, которое варит мама. Такое же лёгкое и нежное, но заканчивающееся стремительно, ускользающее из рук. Фингон запротестовал и уткнулся в подушку лицом, обозначивая для всего мира своё нежелание просыпаться.       Где-то внизу, на кухне, заворчал очаг, и слуха коснулось нежное эхо - это мама готовила завтрак и напевала себе под нос под тихий звон посуды. Фингон стянул одеяло с головы и прислушался. Он знал, что дом медленно просыпается. Что папа уже ходит по своём кабинете от стены к стене, бормочет вступление к своим мемуарам и поминает Морготовых тварей, потому как мысли ускользают, слова отказываются ложиться складно и кто его знает, что делать с этими негодниками. Что Аредель уже открыла свою шкатулку и выбирает браслеты, которые были бы достойны такого прекрасного дня. Что скоро Тургон спустится вниз и будет кричать так громко, как только может. Что-нибудь о том, что скорее уж он старший брат в этой ужасной семье, что нельзя есть столько печенья ночью, что у того, кто так наследил, нет совести, что он мечтает создать вычислительную машину, которая бы решала что хорошо, а что дурно, но, если подумать, он бы использовал в качестве мерила своего брата.       Фингон тихо рассмеялся в подушку. Солнце осаждало его тёплую крепость из пуха и ваты, но пока надеялось взять принца измором, так что время было и его было достаточно. Он вдруг подумал о Нерданели. Наверное, она теперь сидит в мастерской и играет на гребёнке, а в окно смотрит разве что яблоня с тяжёлыми, полными плодов, которые никто не собирает, ветвями. А потом яблоки падают в высокую траву и остаются там. Фингон лежал и вспоминал, а услужливая память извернулась змеёй, превращая скорбную балладу в немудрящую сказку о счастливой семье. В сказке отец семейства лежит в гамаке и лениво ждёт, пока семья соберёт последние вещи для путешествия, а мама без конца пересчитывает своих детей, и каждый раз получается какое-то новое число. Дети, конечно, вырываются и убегают, если пытаться их ловить. Маленький Карантир лежит в корзинке с шитьём и спит, Куруфин прячет в папином ящике с инструментами игрушечный молот и маленькую коллекцию ракушек, Келегорм бродит по саду и насмехается над всем, что видит. Почему бы и не насмехаться, когда у тебя такие красивые новые сапоги, кругом стоит птичий гомон, а быть счастливым так легко? И где-то вдалеке Маэдрос играет на губной гармошке.       Фингон тревожно заворочался под одеялом. Он вдруг вспомнил как Маэдрос... нет, тогда ещё не Маэдрос, а Майтимо, ставил свою ярко-жёлтую палатку в ближайшем леске, и к нему было так славно убегать после обеда, а то и вместо него. Как он рассказывал ничего ещё не знавшему Фингону про созвездия, про травы в дальних уголках Амана, про гроты и горы. Про зверей и птиц, про глухие леса и таинственные минералы. Семья Майтимо любила путешествовать, и каждый раз он возвращался с тысячей историй, которыми делился так же охотно, как Фингон - домашней едой, украденной с маминой кухни.       Фингон сполз с постели и тихо прокрался к комоду, чтобы прочитать последнее письмо Майтимо. Он писал их каждый раз, когда уходил из Тириона с отцом и братьями, но если год от года братьев становилось всё больше, то письма были похожи друг на друга, как две капли воды.       "Живи спокойно и не горюй. В первый же теплый день я вернусь к тебе. Жди меня, будем вместе строить запруду."       Пергамент был старый, давно пожелтел и потрескался, чернила немного поплыли, но слова ещё можно было разобрать. Но это было не нужно: Фингон за долгие годы, прошедшие с Эпохи Дерев, успел выучить текст наизусть. Майтимо оставался в Чертогах. Теплое солнце било в окно.