В моей голове

      Чёрная безлунная ночь мягким покрывалом опустилась на спящий город. Окна домов тухли один за одним, одинокие звёздочки то тут, то там пробивались сквозь завесу тумана, но света совсем не давали.       Гарри бродил по пустой комнате, пересекая её вдоль и поперёк, без цели и смысла. Свет зажигать он не стал. Свет больно резал по глазам.       Он был совсем один. Босиком прохаживался из угла в угол, собирая пыль и оставляя влажные следы на дощатом полу. В тусклом свете уличных фонарей, что просачивался через окна, его буйная шевелюра отбрасывала причудливые тени. Словно странные, уродливые монстры лезли из его головы.       И это сравнение как нельзя лучше ассоциировалось с его состоянием. Гарри боролся, как мог, но эти помыслы не давали ему покоя. Его больное сознание раздирали противоречия, он отмахивался от навязчивых мыслей и топил их в алкоголе. Но в особо тёмные ночи, как эта, демоны лезли наружу.       Сегодня он опять убивал. Убивал, как и на прошлой неделе, как месяц назад. Как всегда. Теперь его карательный взор обратился выше, на заседателей Визенгамота. Никто его пока не подозревал. Никто его не принимал в расчёт. Но он медленно и верно избавлялся от этих напыщенных индюков, от тварей, что вершат судьбы. От идиотов, что под собственным носом не видят преступности. Пожиратели — слишком мелкая рыба. Их почти не осталось. Гарри пошёл выше — он вдруг осознал, кто действительно виновен. Кто зло во плоти.       И, как ни странно, это не убийцы и преступники, нет. Это те, кто бездействует. Те, из-за кого началась война. Те, кто проморгал зло и не повёл бровью, делая вид, что его нет.       Его руки по локоть в крови. Фигурально, конечно. Буквальную он отмыл в ванной полчаса назад. Выбросил замызганную футболку, остался в одних джинсах. В такую тёмную ночь никто ничего не увидит. Но невыносимо больно, адски больно размышлять. Шрам не болел уже много лет… Но Гарри сам обратился в шрам. Он весь горел адским пламенем, взваливая на себя очередную непосильную ношу. Он был совсем один, вершил правосудие и бился за жизнь, только теперь не с Тёмным Лордом, а с собой. А это оказалось гораздо труднее. И больнее.       Гарри снял очки, потирая уставшие глаза. Отросшие волосы падали на лоб, но ему было всё равно. Огневиски уже не помогало тушить проблески совести, но он всё пытался. Остатки плескались в бутылке, что он носил в руке, держа за горлышко. Он сделал пару больших глотков. Ещё один круг по комнате. Закричал, разрывая эту глупую, бессмысленную тишину и бросил бутылку в противоположную стену. Та с громким звоном разлетелась на осколки. Посторонний шум странно успокаивал, и Гарри начал метать всё, что попадалось под руку.       Раньше он знал, в чём его цель. А сейчас его цель была неясна, размыта, распластана. Она больше не заключалась в одном человеке. Весь мир стал его целью. Эти глупцы из Министерства решили, что кто-то из приспешников Тёмного разбушевался. Смех да и только. Гарри сам теперь — Тёмный. Он принял его, и теперь он сам — тот, кого нельзя называть. Эта мысль странно пульсировала в мозгу, пока он ходил по комнате. Осколки резали босые ступни, но ему было плевать. Физическая боль хоть немного давала ощущение реальности. А то трудно было ориентироваться в пространстве…       Кровавые следы засыхали на старых досках, кровь быстро впитывалась в ссохшуюся древесину. Плевать. Голова болела. Голова трещала по швам, мысли роились, как осы, жужжали и отдавались болью в висках, ушах, глазах… Гарри думал, что дальше будет легче. Что вот он сделает ещё несколько шагов, несколько голов снесёт, несколько людей сотрёт, и вот тогда будет легче. Но нет. Дальше выяснялось, что за ними стоят другие. Ещё и ещё, великое множество. Бесконечное количество.       Ему нужна была она. Чем дальше он забирался, чем глубже погружался в себя, тем отчётливее становилась одна простая истина: любовь никуда не девается, даже если ты безумен. Даже если ты строишь стены и возводишь форты вокруг себя и своего израненного сердца. Она не уходит. Гермиона была с ним, в его больном мозгу, и иногда Гарри даже забывал, что прогнал её. Что стёр её из своей жизни, и себя — из её. Иногда, в особо тёмные ночи, как эта, она приходила и сглаживала все острые углы, что вырывались из него.       И ему было плевать, настоящая она или нет.       Вернее, он знал, что она — плод его воображения. Он помнил, как отправил её домой после того, как она поправилась. Гарри не хотел объясняться. А потому подправил ей память. Чтобы больше не метаться между сердцем и головой. Чтобы не подвергать её опасности. Чтобы не рисковать больше жизнью той единственной, кем он дорожит. Но иногда её образ восставал в мозгу так живо, так… по-настоящему, что Гарри предпочитал забывать о реальности. Лучше так, чем совсем без неё. Воспалённое воображение воскрешало в памяти её образ до мельчайших деталей. И он отдавался этому потоку безумия добровольно, забывая, где сон, а где явь.       Но иногда ему отчаянно хотелось именно её. Её тепла, её запаха, её рук. Гарри осознавал, вполне осознавал, что сходит с ума. Он больше не противился этой мысли, так проще. Возможно, уже сошёл, окончательно и бесповоротно. Но потребность в Гермионе — единственное, что его пугало. Ведь это опасно… для неё.       Ну это ничего. Скоро рассвет. Скоро блеклое солнце рассечёт тучи, и начнётся день. Это так трудно, только потому, что ночь. Такая тёмная и вязкая ночь, она бередит воображение и не даёт покоя старым ранам. Вот встанет солнце, рассеет туман, и будет легче. И можно будет что-то обдумать… Что-то придумать… Чем-то заняться… Как-то отвлечься…       — Здравствуй, Гарри, — донеслось из мрака. Он резко остановился и потёр виски. Да что же это такое…       — Я скучала… — такое тихое и потустороннее.       Гарри обернулся. Да вот же она, руку протяни и… Но он знал, что не стоит. Тогда он поймёт, что это лишь тень.       Он забывал уже её черты. Отчётливо видел образ, но забывал мелкие морщинки и родинки… Вот и сейчас. Она стояла в дальнем углу, у двери, как живая. Сжимала в руках пальто, переминалась с ноги на ногу. Прямо как Гермиона. Но стоит приблизиться…       Она потупила взгляд. И снова подняла на него свои ясные, янтарные глаза. Смешно повела плечами, съёжившись под его внимательным взглядом. Он сделал шаг. И ещё. В полутьме увидел её тонкие пальцы, до белизны сжимающие пальто и друг друга. Губы, что она кусала от волнения. Локоны, что выбивались из наспех завязанного хвоста.       Совсем рядом. Руку протяни и… Гарри обдало её горячим дыханием. Он опешил на мгновенье, но лишь поразился, насколько сильно разыгралось его воображение в эту ночь. В эту самую тёмную ночь. Он лишь хотел коснуться её. Раз, один лишь только раз. Кончиками пальцев, совсем легко и невесомо, быть может, его сознание позволит ему это сделать…       Гарри коснулся её щеки, и она зажмурилась, выдыхая. Он постоял немного в оцепенении, пытаясь понять, есть ли кожа под пальцами.       Солнце показало первые, слабые и тонкие, протуберанцы, разрезая покров ночи. Свет заполнял пустую комнату, усеянную осколками стекла и жизни знаменитого Гарри Поттера. Блики забавно отскакивали от осколков и плясали зайчиками на грязных стенах. Вот уже дощатый пол весь залит светом, отчётливо видны на нём хаотичные следы и кровавые пятна. Рассвет всё занимался, рассекая всю черноту это самой тёмной ночи. Гарри стоял, не двигался. Он опустил взгляд от её лица. Солнце поднималось сбоку от него, и он следил, как с каждой минутой его тень на соседней стене становилась всё объёмнее и объёмнее. Он смотрел туда, на своего темного двойника без глаз и рта. На чёрное очертание, что так ярко выделялось на фоне рождаемого дня. Он знал, что останется там один. Она лишь в голове.       Гермиона сделала шаг навстречу. И тень его задрожала, раздвоилась и смазалась. Гарри моргнул, прогоняя наваждение. Солнце немного переменило угол, и теперь на стене было двое. Он снова моргнул, жмурясь, и перевёл взгляд на своё видение, что так живо сейчас лило слёзы, глядя на него.       — Я скучала… — снова шепнула она.       А день всё наступал, отчаянно и бесповоротно. «Это всё в моей голове», — пронеслась мысль, но, чёрт возьми, кто устанавливает правила? Если это всё видение, то он хочет остаться здесь и утонуть в нём. День настал. Да и плевать. Пусть будет день. Пусть будет не только ночь его странным спутником.       Пусть будет так. Лишь бы она была рядом.