365 дней тоски.

День сто девятнадцатый. Едкий, серно-стальной запах пробирался даже через мембрану фильтра. Пепел, пыль и масло, смешанные в скользкий слой, тёмными островками пролегали на всей протяженности моего пути к билетным кассам. «Ты же так сюда хотел! — смеялся рассудок. — Что случилось? Больше не хочешь?!» — он стервозно звучал в моем задыхающемся сознании. — Куда идёт бли... — меня перебил мужчина с густыми бровями, который восседал на своём рабочем троне, спрятавшись за пуленепробиваемым, толстым стеклом. — Станция закрыта на техническое обслуживание. Возвращайтесь через два Наших рабочих дня, — сказал он так, будто бы я остатки дерьма, что упорно не хотят смываться. — Но билет-то я могу купить?! — Отчаяние взяло бразды правления над голосовыми связками. — Куда? — И не было предела отвращению сотрудника вокзала ко мне, и моего отвращения к сотруднику вокзала. — Как можно дальше отсюда, — злой шепот вырвался из моих лёгких. В течении минуты я заплатил треть оставшихся после города Женщин денег, взял билет и пошёл прочь с вокзала. Я надеялся, что первое впечатление может быть связанным только с местом прибытия, но, как только двери открылись и я увидел сам город... — Не. Могу. Дышать, — кое-как выдавил я из себя и закашлялся. Ещё через минуту моя ладонь окрасилась в размыто-алый цвет. День сто двадцатый. Никак не могу адаптироваться к этому месту. Меня пугает ритм, меня страшат звуки, меня напрягают цвета, мне все время приходится уворачиваться от циркулирующих крюков кран-балок, от пульсирующих кар и людей, управляющих гидравлическими рохлями. И всё это на улицах города, с оживлённым движением, обычным автомобильным транспортом и людьми. Кстати, жители города открыли мне один из подвидов человека разумного. Про себя я назвал их «шестерёнки». Они заставляют этот город существовать, механически приводя друг друга в упорядоченное движение. Связи между ними я увидел в форме цепей. Хорошо промасленных звеньев, приводящих узлы в движение... и всё это выполняли грязные, плохо пахнущие пóтом, алкоголем, серой и сажей люди. С засаленными лицами и волосами, чёрными от угольной пыли. «Ты хотел увидеть ад?! — засмеялся рассудок, оттесняя психоз в самый дальний угол себя — Вот его воплощение на земле! — мой внутренний голос жутко засмеялся. — При этом ты ещё ничего не знаешь о местной бюрократический системе!» — услышав это, я почувствовал холод и мурашки, что заполонили мое тело. День сто двадцать первый. «Здесь даже солнца не видно... из-за стального купола крыши», — заключил я, посмотрев наверх и не найдя кристалликами глаз ни голубого, ни серого, ни какого бы то ни было, неба. Лишь чёрное, плотное ничто, с которого падали вниз лучи прожекторов. «Это невероятно! — подумал я, сдерживая тяжелый кашель. — Как люди могут жить в этом месте?!» — эта мысль, порождённая очередным спазмом мышц дыхательных путей, засела в моей голове до того момента, пока я не нашёл место, в котором смог бросить своё уставшее от дороги, от не продолжительного, но тяжёлого перехода по городу, тело. — Можете снять маску,— сказал молодой мужчина, стоявший на рецепции. — В нашем отеле работает вентиляционная система с включенной фильтрацией воздуха. — Он был бодр, выбрит и смотрел на меня жадными глазами, представляя меня в виде кошелька с ножками и ручками. Я снял маску и впервые за последние несколько часов вдохнул полной грудью. От этого я не закашлялся, не почувствовал боли в груди... лишь необходимый мне кислород. — Как вы можете жить здесь?! — поинтересовался я, расплачиваясь из стремительно пустеющего кармана, на что получил взгляд непонимания. — Вы о чем?! Это же земной рай! — Халдей смотрел на меня таким взглядом, что я практически поверил этому, но потом я подумал о том, что в этом городе нет неба, и одумался. День сто двадцать второй. Я поймал себя на мысли о том, что сутки здесь исчисляются иначе — недели во внешнем мире. Потом, мои опасение подтвердились. Это произошло тогда, когда я гулял по супермаркету и, в тщетной попытке сэкономить, выбирал лапшу быстрого приготовления, консервированные бобы и несколько бутылок воды. Здешние цены привели меня в шок. То, что в городе Грусти или в городе Женщин стоит копейки, здесь имеет ценник, который невозможно перекрыть зарплатой обычного клерка. Здесь необходимо впахивать в течении рабочих суток этого места, каждый день. — ...Мы работаем в четыре смены, из которых складывается рабочий день. Одна смена равна двадцати четырём часам, — приглушённый голос из противогаза ответил мне тонкими нотками девичьего голоса. Я посмотрел в окуляры резиновой маски, чтобы увидеть большие, искренние глаза кассирши. — ...Эм... спасибо... наверное... — произнёс я, сомневаясь в каждом сказанном слове, после чего сильно закашлялся. Во рту, в очередной раз, появился соленый, слегка стальной привкус крови, говоривший мне о том, что пора покидать центр заваленных пылью товарных полок. Я вышел на улицу и посмотрел наверх в надежде увидеть небо, которого нет в этом городе. Через секунду в моей груди защемило от подпрыгнувшего и побежавшего сердца. Это случилось из-за внезапного, громкого, жуткого гудка, напоминавшего сирену. Производство, жизнь в городе тут же остановилась. Даже люди замерли на местах... как роботы... Это длилось не дольше полминуты, после чего жители двинулись с мест, обсуждая конец третьей смены. День сто двадцать третий. Обычно, сон помогает убить время. Обычно, сон спасает от длительного ожидания. Обычно, сон уберегает от губительного влияния собственных мыслей. Но тут я не могу уснуть. Я слышу то, как бьётся сердце города, проталкивая кран-балки, людей, пыль и запах серы по своим тонким сосудам. «Жди...» «Скоро...» «Осталось чуть-чуть...» «Совсем чуть-чуть...» Мой психоз тоже ждёт того, когда мы сможем вырваться с завода. Рассудок —единственный, кто громко смеётся, поддерживая громкую музыку городской жизнедеятельности. Он же не позволяет мне уснуть, каждый раз выдергивая меня из состояния дрёмы и представая передо мной в облике меня. «Ну что, ты всё ещё хочешь найти идеальный город? Ты всё ещё хочешь увидеть то место, которое про себя окрестил «город тотальной Тоски»?... А теперь вот над чем подумай... вдруг, то место, куда ты так хочешь прийти, будет ещё хуже этого?! И там ты будешь сдыхать ещё быстрее?! Ведь ты и здесь не можешь нормально дышать...» — Заткнись! — взрываюсь я, сидя на стуле в своей небольшой съёмной гостиничной комнате. — Заткнись! Заткнись! Заткнись! — Я стучу кулаками по кровати, и тут же раздается жёсткий стук в стену. — Сам заткнись, кретин! — кричит мой сосед, и я чувствую прилив ностальгии по отношению к своим соседям сверху, которые так часто обсуждали место, в котором стоит оставлять носки и невыполненные обязательства по мытью полов. День сто двадцать четвёртый. «Зачем ты здесь?» — спрашиваю я свой материализовавшийся рассудок. «Не «зачем?», а «почему?»... — ядовито замечаю я, обращаясь к самому себе. — Почему я здесь? — В голосе моём недоверие даже в обращении к самому себе, и это правильно, ведь рассудок жёстоко шутит с моим просевшим восприятием. «Потому что ты ищешь идеал!» — «Я» откровенно ржёт надо мной... — Но почему я вижу себя... то есть, тебя?! — Мой голос срывается на крик шёпотом... я вынужден удерживать в мыслях своих вечно выясняющих отношения соседей сверху, дабы не забывать, что я здесь, в гостинице, не один. «Потому что ты не можешь НЕ видеть меня!» — вновь жуткий смех меня, обращённого ко мне. — Почему ты не даёшь мне уснуть? — спрашиваю я, обращаясь к себе. «Потому что не хочу спать», — отвечает рассудок и разваливается на стуле. — Но я хочу! — вновь срываюсь на крик шёпотом, после чего озираюсь по сторонам. «Какой ты зашуганный... маленький мальчик!..» — рассудок насмехается. Уже даже психоз отказывается терпеть столь наглое вмешательство в личное пространство. «Всеки...» «Ударь». «Порви на части!» Психоз пробивается сквозь рассудок, через мои собственные мысли, и призывает меня убить меня самого. — Заткнитесь! — взрываюсь я, всё же срываясь на крик. Ещё через минуту стук в дверь прерывает состояние персонального помешательства. — На вас поступило несколько жалоб. Согласно политике нашего заведения, мы вынуждены отказать вам в дальнейшем оказании услуг. Просим самостоятельно покинуть гостиницу, — прилизанный, улыбчивый, совершенно отвратительный своей радужностью халдей вызывает у меня рвотный позыв. Ещё через минуту меня выбрасывают на улицу. «Второй раз в жизни ты побывал в невесомости!» — смеются психоз и рассудок. День сто двадцать пятый. Я кашляю кровью уже две смены. Осталось совсем чуть-чуть — и я покину этот пепельный и пыльный Хельхейм... этот пышущий сероводородом и пламенем Тартар... этот украшенный стучащими и грохочущими сталактитами-станками, гудящий и скрипящий тормозами сталагмитов-кран-балок Миктлан. Ещё чуть-чуть — и на встречу со мной придёт великий поэт Вергилий и поведёт меня навстречу тем, кто был до меня, и тем, кто ещё будет... Ещё немного — и моё нутро разорвётся в клочья!... от донимающего меня кашля. «Да зайди ты уже хоть куда-нибудь!» — в последнее время объединившиеся психоз и рассудок пытаются уговорить меня потратить тот небольшой остаток денег на то, чтобы заехать в максимальный бомжатник или притон, лишь бы там была нормальная фильтрация воздуха. Если две смены назад они ржали и донимали меня, то теперь следуют за мной, стирая свои колени... настолько сильно они не хотят кануть в Лету. — Нет... — спокойно декламирую я, отхаркивая очередной сгусток слюны и алой жидкости, и ломаясь в пополам от раздирающей грудную клетку боли. — Всё это — благодаря вам... — Я уже не стесняюсь говорить в полный голос... окружающим откровенно насрать. — И если мы встретимся с... то это будет на вашей совести. — Кашель проявляется всё чаще. Даже попытки поднимать респиратор и сплёвывать смесь с металлическим привкусом не помогли спасти маску и сейчас, она всё больше окрашивается в цвет снисходящей на нет жизни. Звук звонка сообщает о закончившейся смене. Он смешивается с великим множеством голосов в моей голове. Они кричат: «Беги на вокзал!» — но мне слишком приятно чувствовать их страх. Поэтому я иду пешком. День сто двадцать шестой. Стук колёс уносит меня прочь от завода. Столь ехидный и злорадный рассудок молчит. Столь весёлый психоз поддерживает рассудок в сохранении табу на нарушение тишины. А я смотрю в окно и удивляюсь размаху, с которым возводилось это место. Я видел сталелитейные цеха и гальванику, я видел малярку и очистку стали от ржавчины и старой краски. — Смешно... — хмыкнул я, нарушая эмбарго. — Наша земля подобна стальному шарику. Человечество при этом — коррозия... извечно голодная. «Завязывай философствовать, — холодно сказал рассудок. — То ты называешь нас грязью. То пылью, то дерьмом. Теперь ты умудрился сравнить нас с ржавчиной. Скажи, тебе самому не надоело это?» «Нет» «Ничуть». «Ведь так и есть!» «Да!» Мой психоз встрял в мой разговор с самим собой. — Ещё человека можно сравнить с вирусом... — Голос, содержащий в себе нотки раздумий, прозвучал из-за моей спины. Я обернулся, чтобы посмотреть на обладателя грубого, хриплого голоса. Тот сидел спиной ко мне. Правой стороной своего тела он прислонился к стене, разделяющей пассажиров и ужасный город. — Почему? — в один голос спросила вся невнятная компания, поселившаяся в одной, в моей, голове. — Потому что мы разъедаем организм носителя. То есть, землю, — сказал он, не оборачиваясь. — А кто вы? — спросил я, надеясь на продолжение интересной беседы. — Одна из бактерий вируса, — ответил тот, не оборачиваясь. Этого ответа было достаточно для дальнейшей беседы. День сто двадцать седьмой. — Кто ты? — спросил я. — Киборг... — ответил сидящий спиной ко мне мужчина. — Прости... кто? — Я не поверил его словам, а психоз и сознание хмыкнули в один голос. — Я киборг, — повторил собеседник, что выглядит обычным бездомным. — Что?! Этого не может быть! — сказал я и усмехнулся. — Но ведь я же есть... — спокойно ответил собеседник. — Но как?! — изображая удивление, спросил я. — Это уже другой вопрос, — спокойно ответил сидящий ко мне спиной человек. — Что ты тут делаешь? — Теперь меня не отпускало любопытство, даже несмотря на то, что собеседник казался мне откровенным психом. — Еду, — бесчувственно ответил мужчина. — Куда? — Интерес распирал, разъедал меня изнутри. — Неважно... — В его голосе было полное отсутствие эмоций. — Ну, ладно... — Конечно, я не мог заставить его отвечать, поэтому решил капитулировать с поля дискуссионной баталии. — В смысле, не важно куда. Просто еду. — Собеседник сохранял непоколебимое спокойствие. — Так же, как я. — Пожав плечами, я отвернулся от мужчины и вновь уставился в даль вагона. — Какое совпадение, мы оба едем в место под названием «не важно куда». Как и многие, кто сидят на этих лавках! Правда, ещё не осознают, что конечная точка маршрута называется точно так же, как у нас, — продекламировал сидящий позади. — Почему ты так думаешь? — спокойно спросил я, неподвижно оставаясь на своём месте. — Потому что все те, кто едет «в никуда», находящееся «в никогда», устали. Остальные лишь стремятся к этому состоянию. — Пожал плечами мужчина, однако его слова меня заинтересовали. — То есть, по-твоему, я устал? — с усмешкой спросил я. — Об этом ты должен спросить сам себя... — неизменно спокойно заметил собеседник. «Ты чертовски устал...» — в один голос обратились ко мне мой психоз и рассудок. День сто двадцать восьмой. — Ты сказал, что ты киборг, так? — спросил я через несколько часов тишины. — Точно, — ответил мужчина в лохмотьях. — Так как ты мог устать? — спросил я, хитроумно стараясь подловить, загнать в тупик собеседника. — Устал не я. Я не могу устать, — туманно ответил тот и вновь повисла тишина, но, ненадолго. — В смысле? — Я старался найти необходимую мне информацию из той краткой фразы, что мне была дана. Потерпев фиаско в своих умоисчислениях и умозаключениях, я задал единственный вопрос, который смог выжать из своего рассудка, который прибывал в состоянии непонимания смысла полученной информации. — Устали от меня и списали в утиль, — сказал мужчина и зашевелился. — И вот, смотри. — Я услышал то, как он копошится, и решил обернуться. Мужчина поднял левую руку вверх, но руки там не было. Лишь обломок того, что должно быть рукой. И это действительно был обломок, из которого торчали провода, закупоренные трубки пневматической и гидравлической систем, и части каркаса с силиконовым подобием мышц и стальной адаптацией под скелет. Моя челюсть отвисла. Натурально. До этого момента я не воспринимал собеседника всерьёз. Он казался мне одним из тех, с кем мне пришлось полежать в одном из отделений психиатрической помощи... — От меня устали и выбросили на помойку, — сказал пере-недочеловек, убирая то, что должно быть рукой, под тряпьё своей одежды. — Хм... — хмыкнул я от заполнивших голову мыслей. — Это так похоже на человека... выбрасывать на помойку то, что надоело... «Люди делятся на два типа». «Тех, кто выбрасывает надоевшие вещи и людей...» «И на тех, чья жизнь — коллекция дерьма из дерьма». Мой психоз попытался сумничать, но лишь хмыкнул, не в состоянии сформулировать мысль до конца. «Вспомни! Я, ты, мы говорили об этом! — рассмеялся рассудок. — Всего-лишь — грязь», — сказал он и оглушительно громко засмеялся. День сто двадцать девятый. — Что случилось с рукой? — спросил я, всё пытаясь переварить факт того, что веду диалог с киборгом. — Производственная травма! — Впервые проявив эмоции, собеседник рассмеялся, но, в этом смехе была боль. В его смехе было бездонное разочарование и бесконечная боль! — И что дальше? Неужели нельзя было починить...? — Этот мой вопрос ввёл собеседника в апатию. — Починить? — Риторический вопрос повис, как неудовлетворенный непродолжительной жизнью и оценками школьник. — Я из того места, где не чинят, потому что в этом не смысла. Потому что, если что-то ломается, то в девяносто пяти процентах случаев из ста ломается окончательно и бесповоротно, — ответил он на свой вопрос, который не требовал ответа. — Но как так? — спросил я, понимая, что лезу не в своё дело, что погружаюсь в чужие проблемы. — А как иначе? — Киборг ответил вопросом на вопрос. — Вот, подумай, кровеносный... если бы вас можно было бы лечить, тем самым гарантируя вечную жизнь, что случилось бы с планетой? —Я думаю... — начал я и задумался, после чего понял. — Было бы перенаселение, голод, болезни и, как следствие, постоянная война на выживание. —Теперь то же самое перенеси на машины. Только с двумя условностями. Первая заключается в том, что мы не настолько глупы, чтобы воевать... даже с человечеством... даже несмотря на уже взломанный протокол Азимова... Вторая условность заключается в том, что нам не страшны ни болезни, ни время, ни голод. Было бы тотальное загрязнение на глобальном производстве объёмом в планету... в несколько планет... и перенаполнение. Киборги стояли бы на обломках киборгов и заполоняли бы каждый миллиметр пространства. Поднимаясь все выше и выше, — спокойно рассказывал бездушный пере-недочеловек в лохмотьях. — Звучит странно, но, поверь, так бы и было... Поэтому нашу численность поддерживают в допустимых рамках и каждый киборг согласен стать мусором с момента окончания производства. «И прекрасно, и ужасно одновременно», — подумал я и удивился тому, что мужчина, словно прочитав мои мысли, сказал. — Вечный танец баланса вокруг пустоты... «Вот только при чём тут пустота?» — спросил мой рассудок. «Пустота — это существование», — ответил психоз. День сто тридцатый. Затем мы долгое время ехали молча. Я смотрел в окно, а оттуда тьма смотрела на меня. Она лезла внутрь. Длинными, тонкими пальцами она проникала через грудную клетку и создавала вакуум внутри. Не было ни мыслей, ни желания, ни настроения. Мы просто ехали под мерный, тихий стук колёс. Психоз и разум тоже молчали, что было удивительным. В последнее время я устал от этого скопления голосов в моей голове, а сейчас начал думал о том, что мне их не хватает. И это были первые мысли за не малый промежуток времени. — А куда ты едешь? — прозвучал голос киборга. — Я не знаю, — честно ответил я. — Куда-нибудь... — Это хорошее место? — Мужчина в лохмотьях задал мне очень правильный вопрос, на который я не смог быстро ответить. — Наверное... — В моём голосе была задумчивость и нерешительность. — …наверное, это не так уж и важно. — Почему? — Мы продолжали нашу беседу, сидя по разные стороны. — Потому что я никогда его не смогу найти... — ответил я и подумал о том, что мои слова похожи на бред. — ...Хотя я не ищу ничего конкретного. Просто еду... — Может быть, это «просто еду» и есть то место, которое ты ищешь? — спросил киборг. — Возможно... — пожал плечами я. — Возможно, я ищу место, которое находится ни «где», а «когда»... а может, и нет. — После такого моего ответа вновь повисла тишина. День сто тридцать первый. — А ты в курсе, что мы уже покинули тоннель? — спросил киборг, вырвав меня из сладкого плена сна. — Что? — Я не расслышал его вопрос и, щурясь со сна, тут же переспросил. — Ты в курсе, что мы вышли из тоннеля? — мой сосед повторил свой вопрос. Я посмотрел в окно. Там, в тусклом свете одиноких лампочек, отразившись от неизменной тьмы, властвующей по ту сторону стекла, я увидел своё помятое отражение. — И... с чего ты взял, что мы покинули кишечник? — вот, о чём спросил я, продолжая наблюдать своё лицо, выражением которого игрались психоз и рассудок. — Звук, — коротко сказал собеседник, после чего я прислушался, но не услышал ничего, кроме мерного «тук-тук, тук-тук» в исполнении колёс. — Все тот же стук колес, — холодно ответил я, устраиваясь поудобней на своей руке, приложенной к прохладному стеклу. — Нет... внимательней, — сухо сказал киборг, который решил достать меня своей загадочностью. — Слышь, может, ты просто радиопередачу поймал и теперь гонишь? — небрежно спросил не я, мой рассудок, озвучив те мысли, которые я предпочёл бы оставить при себе. — Нет, — сказал собеседник, не обратив внимания на мои слова. — Слушай внимательней. Чтобы проявить к нему уважение, я решил ещё раз попробовать услышать хоть что-нибудь, помимо мерного «тук-тук, тук-тук». И я услышал! Это было большое количество, еле различимых ударов, которые барабанили по обшивке вагона. — Это... дождь? — спросил я и почувствовал свет внутри своего сердца. — Это дождь! — Стало так легко, и я наконец-таки осознал, что спустя столько времени, пешком преодолев пустыню и два подземелья, я оказался выше линии горизонта. Я выбрался на поверхность земли.