Быть рядом

      Вот уж чего только мне ни хотелось в жизни, но пункт «блевать у Акабане дома» никогда не числился в списке пожеланий. Я не чувствую, как жжет горло, зато в голове начинает проясняться: алкоголь выходит из тела вместе с липкой, густой пеленой, застилающей сознание.       Как же отвратительно.       Минута, чтобы прийти в себя.       Кажется, отпустило.       Я тяжело поднимаюсь, чтоб хоть немного умыться и не заляпать одежду, что удается мне с горем пополам и тысячью проклятий по отношению ко всей этой дурацкой истории. Из зеркала на меня уставились совершенно пустые глаза крайне необычного оттенка, и от этого становится еще противнее. От этого выражения, естественно.       Я устало сползаю по стенке на пол. Что дальше? Новый приступ? Беспамятство? Волна усиливающегося отвращения? Увы, в таких ситуациях не работает математическая логика, тут все по-человечески, и это, кажется, просто убивает меня.       Как я вообще здесь оказался?       Ах да. Акабане Карма, красноволосый демон. Моральный урод, лживая гнида и вообще подонок. По крайней мере, мне бы хотелось осыпать его этими несправедливыми обвинениями, потому что все это, черт побери, из-за него. Идиот. Только вот он или я?       После того случая в поездке Карма в самом деле стал держаться ко мне ближе. Он ничего не говорил прямо, но то и дело выдавал какие—то обрывки событий, делясь со мной тем, чем, наверное, не стоило — своими чувствами. Пусть то были лишь воспоминания, из которых не сложить полной картины, пусть я понимал, что целой истории, вероятно, никогда не услышу, но я подсел. Мне нравились его доверие и искренность, его взгляд и улыбка, даже шутки его, до безобразия порой глупые, стали чем-то... родным?       А потом этот гад решил устроить в своем вечно пустующем доме вечеринку на американский манер. И, конечно же, первым и во всеуслышание пригласил на нее меня, хотя знал, что я не сторонник такого. У меня дел по горло, о чем не знать может только полный дебил, да и остальных проблем хватает, чтобы хотеть просто отдохнуть дома без лишних глаз, ушей и прочего. И особенно без отца: в последнее время все эти семейные дела доводят меня до ручки, и, наверное, поэтому я и не нашел правильных слов для отказа. Нельзя же мне терять репутацию. Я же не Карма, чтобы кто-то мог меня вытащить.       И вот я здесь, на этой самой вечеринке, полулежу на кафеле в ванной, проклиная все на свете, пока Акабане носит неизвестно где. Да пошел он куда подальше, раз ему так весело! Вот так всегда: хочешь помочь, а на тебя потом плюют с высокой колокольни. Или садятся на шею и пользуются всем, что ты даешь.       Впрочем, это вновь были несправедливые обвинения — так Карма никогда не поступал, хоть и затевать всю эту историю с вечеринкой его никто не просил. Другое дело, что я сам решил начать пить все без разбору, и то, что выбор, а вместе с ним и мой список выпитого, был достаточно большой, оставалось моей и только моей ответственностью. На самом деле, в какой-то момент мне даже было весело. А теперь с каждой секундой все больше хочется даже не сдохнуть — просто исчезнуть, словно меня тут никогда не было.       — Эй, Асано? Можно войти?       Нет, это уже ни в какие ворота. Стук оказался чистой формальностью, и дверь, которую я по глупости не запер, легко открылась по велению хозяина дома. Мне захотелось что-то съязвить, но обеспокоенный вид Кармы заставил прикусить язык. Кажется, картина его ошарашила, а может, это я так посмотрел на него, что он замер: страшно, когда во взгляде другого — ничего, абсолютная пустота. Я знаю это, потому что видел Карму таким, и помню, что ощущал, но никак не думал, что буду выглядеть так же.       — На пороге не стой, — выдавить получилось как-то очень сухо, хотя желания грубить у меня не было совершенно. Просто не хотел, чтобы мои (или чужие?) люди видели меня таким. Акабане бегло оглянулся на какой-то шум, что-то весело крикнул в ответ. Я не разобрал: меня на секунду стала куда больше занимать стенка напротив, узором напоминающая мраморные плиты.       — Асано, — я бы отшатнулся от прикосновения к плечу, сопутствующего обращению, только отшатываться было некуда. Поэтому я лишь дернул головой, моментально ощутил прилив тяжелой боли в затылке, острого спазма в шее и чуть не задев виском раковину. — Народ уходит уже, я сейчас все устрою. А ты не убейся тут. Будет неинтересно, если я не увижу, как ты откинешься, — последняя фраза звучит так нелепо на фоне нежных полутонов неповторимо заботливых интонаций, а высунутый напоследок язык доводит происходящее до той степени абсурда, когда хочется спьяну исторически смеяться.       — Опять фальшивишь, опять, чертов придурок. Мы же уже проходили это, ты ведь уже перестал...       А, впрочем, какая разница, что ты перестал осторожничать и ставить ловушки, что даже загадки, над которыми приходилось порой сутками ломать голову (и как только ты не уставал их сочинять, Карма?), сменились моментами искренности в блеске глаз, улыбкой в уголках губ и затянувшихся выдохах? Ты ведь, Акабане, сделал то, что я тебе неоднократно предлагал в порыве (не)редких перепалок: закрыл дверь с другой стороны. Потому и сотрясать воздух, когда ты не рядом, мне совершенно нет толку, я ведь уже тысячи раз прокручивал все это у себя в голове. Я ведь просто хотел...       Собственно, да, а чего я хотел?       Этот вопрос вызывает прилив тошноты у всего моего существа, только вот незадача: физически уже нечем, морально так не работает. Я ведь привык, что могу всего добиться, причем сам. Отец... Он многому меня научил, но непосредственно помощи не оказывал. Не знаю, что это было — вера в меня или равнодушие, но пусть что-то в нем и менялось со временем, мы с ним так и оставались безнадежно далеки друг от друга. Интересно, что бы он сказал, если бы я позвонил ему? Попросил бы забрать меня, отвезти на машине домой?       В глотке опять начинает саднить, дышать становится труднее, и я невольно начинаю кусать губы и крепче сжимать кулаки. Обидно. Просто так мерзко, так по-человечески обидно из-за того, что я даже представить себе не могу, какой должна быть нормальная семья. Хотя нет, представить могу, но мою уже не исправишь, и боль от этого осознания накатывает лишь сейчас. Почему так не вовремя. Было бы лучше, если бы я никогда не думал об этом, а ведь как на зло я сейчас едва чувствую собственное тело. Даже глаза не жжет, хоть я размыто различаю капли на собственных коленях, и лишь дыхание с потрохами мне же меня выдает.       Как же все это бесконечно достало. Эта необходимость всегда быть лучшим, думать на десятки шагов вперед, покорять новые вершины и слышать за спиной восхищенные вздохи и шепот. Уважение, конечно, штука приятная, но в моем случае есть и обратная сторона: ты не можешь ошибиться или отступить, не можешь расслабиться и перестать нести все это на своих плечах. Даже те, кого я называл друзьями, все же всегда выдерживали дистанцию, из—за чего я не мог хоть раз полностью положиться на них. И только Карма без тени сомнений выбивался из привычной мне системы и расшатывал ее, будто ждал, когда у меня не останется сил поддерживать эту конструкцию. Или же он хотел показать мне нечто иное? Ведь он пусть и признавал мое формальное главенство, на деле оставался сам по себе. Потому, вероятно, он и знал, что я соглашусь прийти на эту вечеринку. Потому я, похоже, и согласился: здесь, на территории Акабане, действовали только его правила, и я наверняка заранее чувствовал, что смогу здесь вдохнуть глубже. Кто б предупредил, что это так больно.       — Я уже здесь, Гакушу, — вслушавшись в звуки за дверью я понимаю, что стало значительно тише, однако никакого ответа дать на получается: голос предательски не слушается, не выдавая ни единого звука. Я чувствую, как открывается дверь, и проклинаю все на свете и себя в первую очередь за то, что перебрал сегодня, и что знаю, насколько бесполезно звонить домой. Отец вообще заметит, что я шляюсь неизвестно где, или даже не обратит внимания? — Эй, ты в порядке?       Я снова чувствую руку на своем плече, но упрямо не поднимаю головы на хозяина дома. Жду насмешек или укора, жду, что Карма достанет телефон и сделает пару фото на память — это ведь так на него похоже. Однако Акабане какой-то странный, еще более странный, чем обычно: садиться рядом на колени и чуть тянет меня на себя. Ощущение падения мимолетно захватывает, резко, но приятно прерываясь, когда моя голова оказывается у Кармы на плече.       — Мне надо домой, — говорю вроде я, но сам себя не узнаю.       — Ишь чего удумал. Это плохая идея, знаешь ли, — знаю. Но сказать должен был. Потому что есть кое-что, что мне сейчас очень хочется услышать, и я надеюсь, что ты это скажешь. Мне кажется, это так важно для меня. Ну что за чушь... Я хочу что—то сказать еще, но тут до меня доходит, как бережно ты обнимаешь меня. Щеки внезапно вспыхивают, но ведь этого не видно с такого ракурса, да? — Я там тебе ванну приготовил. Полежишь, придешь в себя. А ночевать у меня останешься. Идет?       Я не спорю, только киваю слегка. Чувствую, что едва ли могу подняться сам, но все равно рад: ты ведь пригласил меня остаться, именно пригласил, а не просто отмахнулся из-за отсутствия другого выхода. Осталось только воплотить в жизнь твой план.       Однако еще какое-то время мы так и сидим на полу. Мне нечего сказать, а ты лишь вдыхаешь глубже, явно пытаясь что-то понять.       — Курил?       Что за разочарование в твоем голосе, Акабане? Вот уж чего я от тебя не ожидал. Кажется, отвечать вслух нет необходимости: мой взгляд достаточно красноречив.       — Ладно, пойдем.       Встать с помощью стены оказалось не так сложно, как оторваться от этой самой стены и куда-то пойти. Ты, что удивительно, даже не смеешься, а наоборот стремишься оказать неоценимую поддержку, причем в совершенно буквальном смысле. В квартире приятно тихо, и головная боль, которую я успешно игнорировал до этого, начинает напоминать о себе. Потому я не реагирую на то, что по ходу дела говорит Акабане: просто не воспринимаю совершенно ничего.       Во второй ванной удивительно тепло и уютно. Видимо, ты предусмотрительно туда никого не пускал, чтобы все сохранилось в некотором порядке хотя бы где-то. Интересно, планировал ли этот черт, что я у него останусь?       — Эй, — я, очевидно, задумался и отключился, поскольку даже не понял, когда Акабане успел подойти так близко. — Ты раздеваться собираешься?       Вопрос простой, а вот выполнить задачу достаточно сложно, поскольку пальцы слушаются меня крайне плохо. Ты, замечая мои бесплотные попытки расстегнуть рубашку, только чуть вздыхаешь. Что, неужели суть всех неприятных последствий начала до тебя доходить? Но ты не упрекаешь, только странно улыбаешься и не поднимаешь на меня взгляд, самостоятельно взявшись за дело. Справедливости ради стоит отметить: получается не сильно лучше, чем у меня, однако вместе мы худо-бедно справляемся.       — Дальше я разберусь.       — Зови, если что, — ты подмигиваешь (или мне показалось?), жестом указываешь на полотенце, зубную щетку и приготовленную для меня одежду, а после выходишь, оставляя меня одного. Становится странно-холодно, но мне кажется, что лучше в эту сторону не думать. Лучше вообще не думать, а сконцентрироваться на предельно простых задачах. Следуя этой гениальной идее, я благополучно отключаюсь: в механических движениях сознание не нужно совершенно, и я этому даже пассивно рад.       Что происходит? Сколько времени прошло?       Однако дверь вдруг открывается, и тут я начинаю ощущать мятный вкус пасты во рту и ткань незнакомой одежды. Это сейчас слишком, и я невольно опираюсь плечом о стену с таким видом, будто у меня все под контролем. Ага, щаз. Еще никогда все не было настолько спутанно, как сегодня.       — Я диван разложил. Ты тут заканчиваешь?       — Угу, — я киваю, и капли с волос текут по щекам и шее, заползая под воротник данной мне футболки. От этого хочется вздрогнуть, но я не свожу с тебя глаз. Сам не понимаю, чего я от тебя жду? Ясно же, что ты никуда не уйдешь, а так и останешься стоять рядом. Это, если честно, сбивает с толку, но мне ничего не остается, кроме как смириться с обволакивающей тишиной и закончить с чисткой зубов под пристальным присмотром.       Дойти до того самого дивана оказывается довольно просто. Я замечаю, что окно открыто, но это то, что я готов потерпеть. В конце концов, протрезвею быстрее, а это всяко плюс. Получив разрешающий жест, я забираюсь под одеяло и ложусь, ощущая, какая тяжелая на самом деле у меня голова. Ты улыбаешься, и, сказав «я скоро», скрываешься из моего поля зрения.       Черт, почему так холодно? У меня начинают стучать зубы, а спазм не дает толком расслабиться, и даже когда я добиваюсь хоть каких-то успехов, теплее мне не становится. И как на зло в голову не приходит ни одного толкового решения, более того — встать и что-то сделать слишком тяжело, потому и приходится лежать, думая обо всем, что уже успело произойти.       Удивительно, но я понимаю, что я доволен. Сейчас нет смысла думать о том, что скажет отец или еще кто, так как кроме Кармы в доме никого нет, я даже могу не планировать что-то относительно ближайшего будущего, потому что... Так странно. Так странно понимать, что я могу доверять этому красноволосому демону. И чем он это только заслужил?       — А вот и я, — я открываю глаза и вижу тебя рядом с собой. Очень близко, даже слишком. Ты хочешь что-то еще спросить, да? Прости, но мне совершенно не до этого.       Я придвигаюсь к тебе ближе и накрываю одеялом, а после чуть наклоняю голову, чтобы уткнуться носом в твое плечо. Ха, ты явно такого не ожидал, да? Даже медлишь, ничего не предпринимая, почти не дышишь, явно отслеживая, как плавно я обнимаю тебя.       — Холодно тут у тебя.       — Я уже закрыл окно.       Мне нравится, как ты шепчешь это, нравится, как ты обнимаешь меня в ответ. Чувствую, что улыбаюсь. И что жалею, что ты этого не видишь.       — Гакушу.       — М?       — Что тебя так расстроило?       Боги, нашел, что сказать. Такое чувство, Карма, что ты совсем дурак. Отодвинуться бы да объяснить, почему спрашивать это сейчас было совершенно необязательно, но мне совершенно не хочется прерывать контакт или ругаться.       — Устал, — на выдохе отвечаю я. — От всего и очень сильно, — это пояснение я считаю исчерпывающим. Пожалуй, в данный момент мне хочется лишь крепче прижаться к тебе, совершенно не замерзшему по непонятному мне стечению обстоятельств, а не переходить в устные откровения.       — Если что... я постараюсь помочь.       Нет, это уже ни в какие ворота, второй раз за сегодняшний вечер. Я все же чуть отодвигаюсь, чтобы посмотреть на твое лицо, но не вижу ничего, кроме некоторого смущения, выданного тем, как ты слегка кусаешь губы. В голове сразу всплывает та поездка, и я, поддаваясь внезапному порыву, целую тебя, как тогда: уверенно, но в чем-то даже мягко, ощущая вкус той самой пасты. Только на этот раз ты отвечаешь пусть и с опозданием, но увереннее, чуть кусаясь, и от этого у меня снова начинает кружиться голова.       — Гакушу, я...       Оторвавшись, начинаешь ты, вдруг краснея, но я пользуюсь тем, как ты сбиваешься:       — Утром поговорим.       Нам обоим ведь достаточно того, что уже случилось, правда?       Я счастлив, что ты рядом, Карма.