Смысл

28 мая 1997 года Неритмичная дробь дождя медленно сводила с ума. Не помогали ни одеяло, ни подушки, ни даже ладони, уже обретшие свое законное место на ушах. Дождь шел уже второй день, и если поначалу Гермиона была рада услышать хоть что-то помимо навязчивого внутреннего голоса и своего дыхания, то сейчас ей хотелось взорвать посеревшее и потемневшее небо, чтобы наконец оказаться в тишине. Прошла почти неделя со дня ее освобождения. А если быть точнее — пять дней, четыре часа и восемь минут. Осознание происходящего медленно стало оседать в ее сознании, придавая большую реальность окружающему миру, ставшему в глазах Гермионы сюрреалистической и, если быть честной, довольно халтурной копией того старого образца. Ещё и этот дом, переполненный воспоминаниями, заставлявшими каждый раз зажмуриваться и зарываться пальцами в волосы, не способствовал «реабилитации». Она пыталась преодолевать желание находить в каждой проклятой трещине на потолке угрозу или причину, из-за которой все пошло не так. И однажды у неё это получилось, когда вместо слов в голове замелькали цифры. Банальный счёт. Один… два… три… Отсчет стал почти единственным способом оставаться в себе. Узнала Гермиона об этом во время очередной панической атаки, когда вместо того, чтобы снова сжаться и, упав на колени, ждать отлив, она принялась считать рельефные полосы на темно-зеленых обоях у входа в малую гостиную. Подействовало, конечно, не сразу, но дрожь в руках прошла быстрее обычного, а вдыхаемый воздух не застопорился в трахее, сдавливая грудь в спазмах. Но бывало и так, что голова, обычно переполненная миллионами мыслей, вдруг оказывалась пустой. Сколько раз на дню она одергивала себя, когда вдруг останавливалась на полпути к ванной, гостиной или кухне без единой мысли. Будто кто-то нажимал на выключатель, глумясь над ней и втаптывая в грязь все ее попытки собрать себя по кусочкам. Но Гермиона видела в этом состоянии и плюсы. Например, она переставала чувствовать, и никакие злость, страх, стыд и вина не сжимали внутренности в спазмах. Одно осталось неизменным. Голос в голове. Изначально она прислушивалась к нему, будто хотела услышать что-то полезное, что-то, что дало бы хоть какие-то ответы на мучившие ее вопросы. Но нет. Незримый враг просто опрыскивал ядом и желчью все, что она делала. Он комментировал каждый ее шаг, будто дирижер, направляя ее мысли в то русло, в котором она уже не могла ориентироваться без постоянной душевной боли, сопровождающейся слезами. Сначала она спорила с ним, пытаясь доказать ему, что все то, за что он ее осуждает, не было в ее власти, что она пыталась поступить иначе, но обстоятельства не дали ей возможности сделать лучше, повлиять на что-то… Потом она пыталась его игнорировать, но и это не помогало. Дни проходили в пресной бесцветности, которая лишала любую мотивацию или надежду даже права на существование. Ей приходилось раз за разом заставлять себя вставать с кровати, есть уже приготовленную еду, чистить зубы и причесываться. Безразличным ей стал и ее внешний вид. Механические действия, выполняемые уже на автомате, не предоставляли ей возможности лишний раз взглянуть в зеркало. Она намеренно смотрела только на тугую, небрежную косу, которую плела каждое утро, или на свой подбородок, стабильно пачкающийся пеной от зубной пасты два раза в день. Все остальное использовалось только по нужде: если мерзли ноги, надевала носки, становилось жарко — она их снимала. Единственное, Гермиона продолжала носить тот темный пиджак Гарри, ставший чуть ли не второй кожей, потому что она не снимала его даже во время сна. Любимым местом, к слову, стала комната Гарри и Рона. Гермиона старалась не трогать там ничего. Все должно было сохраниться в первозданном виде, так, как ее друзья оставили, уходя. Небрежно заправленная кровать Рона, кружка с потемневшими разводами от чая, незакрытая тумбочка и забытая пара очков — все это придавало комнате такой вид, будто ее только что покинули, планируя вернуться. И это вселяло какое-то иррациональное спокойствие. Гермиона бессовестно пользовалась этим эффектом, раз за разом возвращаясь туда и обманывая своё воображение. Одиночество, поначалу приносившее только определенную долю успокоения, стало постепенно сгущать воздух в доме. Появился страх. Страх темноты, открытых дверей в нежилых комнатах. С наступлением темноты она сразу же ложилась в кровать и старалась уснуть, будто одеяло могло спасти ее от незримой воображаемой опасности. Это было так глупо и по-детски, но Гермиону это мало волновало. Ее теперь вообще мало что волновало. Однако стоит отметить, что было кое-что запускавшее мыслительный процесс, который был вполне схож с тем, что происходило раньше в здоровом мозгу. Кое-что заставляющее ее время от времени хмурить брови в задумчивости. Точнее, кое-кто. Драко Малфой. Человек, ставший в одночасье огромной загадкой. Человек, который, несмотря на неприятие этой мысли, спас ее. Зачем? Почему? Ради чего? Чем больше она думала о нем, тем более запутанным и менее понятным становилось все происходящее. Чего он хочет? Информации? Но в чем смысл ее похищения из тюрьмы Пожирателей, если у них и там ничего не вышло? Он надеется самостоятельно все узнать, чтобы выслужиться перед своим хозяином? Помнится, Кингсли когда-то говорил, что Малфои потеряли былое влияние в ближнем кругу… Нет. Это как минимум бессмысленно. Он мог уже тысячу раз заставить ее говорить, но даже не появлялся в этом доме с того злополучного дня. К тому же Малфой выкрал ее, подставив своих соратников, он не сможет оправдаться перед Волдемортом за это. Ему не простят… А вдруг… вдруг это был спектакль, разыгранный специально для неё? Ему могли приказать сделать это и рассказать глупую историю про спасение, чтобы она расслабилась и они смогли нанести удар, окончательно размазав ее по стенке. Постоянная бдительность! Все верно. Никому нельзя доверять, тем более Малфою. Невозможно понять, о чем он думает. Может, у него свои, личные, цели. Одно ясно как день: его действия не несут ничего хорошего для нее. Он опасен, и об этом стоит помнить.

***

Сегодня утром, проснувшись, она заметила на прикроватной тумбочке Рона чёрную кожаную перчатку. Одного взгляда на нее хватило, чтобы понять, кому она принадлежит. И снова это начинается. Волной поднимается со дна легких. Страх. Он был здесь. Видел её. Смотрел на неё, пока она спала. Возможно, прикасался. Ну конечно, иначе зачем ему снимать перчатку! Резко откинув одеяло, она вскочила с кровати и побежала к дверям ванной. Дёрнув ручку крана и схватив мыло, подставила руки под струю ледяной воды. Гермиона оттянула рукава ночнушки до плеч и, расплёскивая капли во все стороны, омыла предплечья. Глаза снова скользнули по ненавистным буквам, и это только усилило давление на натянутые, словно струны, нервы. Мыло выскользнуло из рук, покрытых густой пеной, и Гермиона замерла, уставившись на них. Что ещё он успел сделать? Пытался ли он залезть к ней в голову, как это сделал его хозяин? Годрик, а ведь если это так, то она в обоих случаях не знает, что они там увидели. Нужно было немедленно заняться защитой своего разума. Как часто он приходит? Каждую ночь? Или это был первый визит? Ну конечно же нет. Разве это не он тогда залечил ее руку? Пробрался туда, когда она была в отключке. Что, черт возьми, ему нужно?! Подняв глаза на своё отражение, она прислушалась к звукам. Тихо. Глубокий вдох и медленный выдох. Считай капли на зеркале. Первая… Вторая… Третья…
 Четвертая… скатилась вниз, растворившись за деревянной рамой. Черт, придется заново. Один… Два… Счет продолжался до тех пор, пока дыхание не выровнялось. Гермиона в очередной раз возблагодарила небеса за найденный способ успокоения. Вымыв руки холодной водой, она быстро почистила зубы и наконец вышла из ванной. Живот скрутило от голода. Недолго думая, она спустилась вниз и открыла уже знакомый шкафчик. Как и ожидалось, завтрак был приготовлен: тарелка с тостами с сыром и чашка с черным чаем под согревающими чарами. Только сев за стол, Гермиона вдруг осеклась. Она каждый день ест еду, которой ее обеспечивает человек, приносивший одно только зло. Как она может так спокойно ему доверять и есть буквально из его рук? Малфой мог сделать с этой едой все что угодно: отравить или подсыпать медленно действующих препаратов, которые разрушат ее мозг и превратят в бездумное и беззащитное существо. Кажется, в последние дни она довольно быстро и надолго засыпала. Могло ли это быть результатом употребления каких-то зелий? Зелье сна без сновидений действует моментально… Нет, тут что-то другое… Гермиона снова перевела взгляд на поджаренные, обмазанные маслом тосты. Вздох сорвался с ее губ, предзнаменуя поражение. Сдаться без боя? Но что ещё ей оставалось делать? Умереть от голода? Помнится, в первый раз у неё ничего не получилось, она только узнала про ещё один подвид боли. Да и с самоуничтожением… стоит заканчивать. Ей ясно дали понять, что пока она ещё нужна здесь. Сопротивление бессмысленно, как и любая другая форма бунта. Все тщетно. Осталось только подождать. Переждать. Затишье не может длиться вечно. Осмыслив все это, она наконец принялась за еду. Горячий чай успокаивал и будто обволакивал защитной пленкой нервные окончания, подталкивая к умиротворению. Еда определённо была одной из тех вещей, что отвлекали ее от мрачных мыслей. После целого года скитаний по лесам и месяца заточения и истязаний начинаешь по-другому воспринимать все, на что раньше и внимания не обратила бы. Осознаешь ценность мелочей. Сложив приборы на тарелке, она вернула ее в шкаф. Обычно она сама исчезает через три минуты. Гермиона как-то засекала. Она не хотела снова идти в комнату: стены давили на неё, сам дом будто сжимался, оставляя вместо коридоров маленькие узкие щелочки, поглощающие весь свет. Тяжело вздохнув, Гермиона подошла к окну в гостиной. Выйти в сад — испытание не из легких, но она честно пыталась. Однако вид из окна был более чем терпимым: темно-зелёная трава, покрытая холодной росой, придавала саду вид свежести, а маленькая беседка с темной лакированной крышей давала ощущение уюта довольно пустынному и скучному саду. Возможно, когда-то ей удастся выйти и посидеть в этой беседке, но не сейчас. Потому что было страшно… страшно, что, как только она шагнет за порог, дом растворится в воздухе словно фантом или мираж, потому что, как бы сильно она ни сопротивлялась, эти стены все же даруют ей жалкие крупицы покоя. Возможно, внушённого самой себе, но ощутимого покоя. Пока ей вполне хватало простого созидания. Но и от этого становилось только хуже. Гермиона небрежно задвинула парчовую штору и двинулась к лестнице. Подниматься по ней все ещё бывало трудно, но это все равно не сравнится с той беспомощностью, которая преследовала ее раньше. Но Гермиона, казалось, умышленно замедлялась, чтобы хоть как-то скоротать время. Были мысли сходить в библиотеку, однако никакого смысла она в этом не видела, потому как нечего было искать и некому рассказывать о новых знаниях. Все стало бессмысленным. Уже поднявшись на третий, мансардный, этаж, она окинула взглядом пустынное пространство, в котором даже на стенах был виден довольно плотный слой пыли. Сириус не запрещал подниматься сюда, однако всегда предостерегал, чтобы никто не пытался открыть единственную на всем этаже дверь, в первую очередь, потому что у них все равно бы ничего не получилось. Во-вторых, комната была защищена магией крови, которая могла быть агрессивной по отношению к чужакам. И действительно, дверь в комнату всегда была плотно закрыта и всем своим видом вызывала желание поскорее отвернуться и сбежать. Однако сейчас весь этаж не то что не обладал никакой магией, более того, он выглядел жалко, и даже дорогие обои не спасали бедственного положения. Эхо былого любопытства только на пару секунд отзвучало в подсознании, однако и этого было достаточно, чтобы Гермиона в несколько шагов преодолела расстояние между ней и дверью. Неуверенно она потянулась к ручке и, немного надавив, повернула ее. Со скрипом дверь отворилась, и она нерешительно сделала шаг вперед. Темнота обволакивала комнату, не давая ничего разглядеть, будто в комнате не было ни единой щели, в которую мог бы просочиться хотя бы лучик света. Однако спустя секунду она все же смогла привыкнуть к темноте и увидела в самой дальней стене занавешенное окно, буквально обернутое в пыльные полотна. Желания двигаться и тем более отходить от двери, которая могла запросто захлопнуться и больше не открыться, не было совершенно. Страх вдруг сковал все тело, по спине пробежали мурашки, от которых на коже выступил холодный пот. Она медленно опустила взгляд на испачкавшиеся в пыли бинты на руке. Небрежно Гермиона попыталась стереть разводы костяшками ледяных пальцев, но это не помогло успокоиться, а лишь подлило масла в огонь, ведь теперь она уже знала, что за ней следят. Чистый ужас удерживал ее голову опущенной, а глаза широко раскрытыми, и теперь она точно могла разглядеть даже свои иссохшие кутикулы. И в тот момент, когда сердце начало разгонять и разжигать застывшую в жилах кровь, готовя ее к отчаянному побегу, раздался голодный, свистящий голос: — Как грязнокровка посмела переступить порог дома чистейшего и благороднейшего рода Блэк? Вслед за этим раздалось еще несколько голосов: — Возмутительно! — Премерзкое создание… — Отвратительно… вы только взгляните на нее! — Грязь!.. Каждое слово, будто брызги яда, отравляли вдруг замерзший, переставший функционировать мозг. Она неосознанно вжала голову в плечи и подняла руки, чтобы закрыться от непрекращаемого потока обзывательств, расковыривавших каждую болезненную рану на ее сердце. Левым плечом она прижалась к деревянной раме и сделала глубокий вдох. Она вспомнила все: начиная с первого оскорбления Малфоя и заканчивая камерой. Однако Гермиона ничего не могла сделать, даже поднять глаза, чтобы увидеть и убедиться, что все это неправда, что они мертвы и говорят сейчас только отпечатки их гнилых никчемных душ, запертых в портретах навсегда. Помнишь, Гермиона? Ты же читала про это в «Истории Хогвартса», когда хотела узнать, почему портреты говорят. Внезапно голос в голове приобрёл мягкий тембр, и она, опешив, рассеянно кивнула. Помню… Тебе было всего одиннадцать, и ты боялась, что Моргана Ле Фэй могла выйти за пределы своего портрета и проклясть тебя. Но ты выяснила, что это невозможно, не так ли? Невозможно… Потому что они давно мертвы, следовательно, и безвредны. Они могут хоть всю оставшуюся вечность плеваться оскорблениями, но это именно ты, та, кто существует здесь и сейчас. В один момент Гермиона почувствовала, как плечи расслабились, а руки перестали дрожать. Она сделала глубокий вдох и медленно подняла голову. Перед глазами все плыло, но она не пошатнулась и выдержала натиск кровяного давления в голове. Она дала себе фору в несколько минут и сделала два шага вперед, оказавшись в середине пустынной комнаты. Я существую… я жива… Она проскользнула взглядом по каждому нарисованному лицу и наконец-то в спокойствии прикрыла глаза. — Грязная девка! — Как ты смеешь смотреть на нас? — Вон из этого дома! Шумно втянув воздух через нос, она распахнула глаза и решительно взглянула на потрет, который выплюнул последнюю фразу. Это была старая, иссохшая и седая женщина, которая, вероятно, жила в Викторианскую эпоху, учитывая ее чопорное темное платье. Гермиона подняла голову и подошла впритык к полотну. Старуха, скривившись, уже было открыла рот, чтобы обрызгать Гермиону еще одним потоком яда, но та ее опередила: — Я бы с радостью покинула это проклятое место. Однако сюда привел меня ваш потомок с целью защитить. — Она сделала язвительный акцент на последнем слове. Возможно, то была игра света, но Гермионе показалось, что морщинистое лицо ведьмы приобрело красноватый оттенок, когда она выкрикнула: — Ни один чистокровный волшебник и тем более потомок благородной фамилии Блэк не стал бы приводить в родовое гнездо грязнокровную тварь! И уж тем более ни одному уважающему себя чистокровному волшебнику не придет в голову защищать грязь, подобную тебе! Гермиона в презрении приподняла брови, и горькая ухмылка появилась на губах: — Я тоже так думала, — спокойно сказала она, — пока не увидела, как чистокровные волшебники преклоняют колени перед полукровкой, которого не захотел даже собственный отец маггл. — Наглая лгунья! Закрой рот сейчас же! — воскликнула ведьма с портрета, а за ней поднялся гомон голосов других портретов. — Они называют его своим господином, — продолжила Гермиона, повышая тон голоса, чтобы перекричать гвалт в комнате. — Поклоняются ему, словно божеству, и исполняют все приказы. Он метит их, как животных на скотобойне, но они видят в этом великую честь и благодарят его. — Грязная, никчемная обманщица! Это все ложь и клевета! — не унимались они. Но Гермиона не позволила себе сойти с пути и дать им утешиться уверенностью в ее обмане. — Но знаете, что самое ужасное? — спросила она и сделала продолжительную паузу, чтобы привлечь их внимание. — Жалкий полукровка, используя тех самых великих чистокровных волшебников, смог уничтожить благороднейший и древнейший род Блэк, не оставив ни единого прямого наследника в живых. Он убил их всех. В комнате повисла тишина, будто кто-то наложил Селенцио. Тяжелое дыхание Гермионы было единственным источником звука. Она не заметила, как нагнулась вперед, оперевшись о стену рядом с портретом старухи, раскрывшей рот в изумлении и в попытке выдавить из себя хоть слово. Гермиона почувствовала, как злорадство вперемешку с удовлетворением растекалось внутри, подбивая на продолжение. Наконец-то выпала возможность высказаться, и она воспользуется ей. — Вы… — тихо протянула она. — Вы глупые несчастные люди. Все, на что вы способны, — это ненависть. — Она со злостью прищурилась и шумно втянула воздух через нос. — Это я-то грязь? А кто вы? Люди, которые собственных детей выбрасывают на улицу всего лишь из-за отсутствия магических способностей! Слева от нее послышался хриплый и быстро заглушенный вздох. Не в бровь, а в глаза. — Точно, — усмехнулась Гермиона, слегка повернув голову в направлении источника звука. — Но знаете, думаю, даже в таком жестком и бесчеловечном поступке есть доля милосердия, — вдруг бодро проговорила она. — Этим людям не пришлось иметь дело с такими, как вы. В груди разлилось тепло. Она выпрямилась и в ожидании оглядела молчаливые портреты. В глубине души она поразилась тому, что ее ни разу не перебили и что до сих пор ни один из почивших Блэков не проронил ни слова. Это было определенно не то, чего она ожидала. Однако через несколько продолжительных секунд все же раздался голос, только заговорил не портрет: — Развлекаешься, Грейнджер? Гермиона резко развернулась, и уверенность, которая переполняла ее секунду назад, растаяла в огне паники и страха. Она втянула голову в плечи, но глаз не отвела. Пожалуй, это был максимум достоинства, который она могла продемонстрировать в ту самую секунду. Малфой стоял прислонившись к дверной раме и расслабленно расправив плечи. Он снова был в своей чёрной мантии Вздохнув, он в ожидании приподнял брови. Подождав минуту, но так и не услышав от нее ни слова в ответ, он устало проговорил: — Нам нужно поговорить. Пойдем. Секундное колебание, но Гермиона не нашла повода отказать и обреченно сделала шаг вперед. Малфой проследил за ней взглядом и отошел в сторону, когда она приблизилась к дверям. Под шепотки портретов он закрыл дверь в комнату и прошел вперед. С каждым шагом в сторону лестницы к ее телу приливал жар, а сердце билось о грудную клетку так, словно оно вот-вот выпрыгнет. И снова страх. Что ему было нужно? О чем он, черт возьми, хотел с ней поговорить? Он наконец собирается передать ее Волдеморту? Или это будет допрос с пристрастием, чтобы выведать у нее то, чего не смогли узнать они там, в камере? Гермиона была убеждена, что ничего хорошего от этого разговора ей ждать не стоит. Спустившись на второй этаж, она остановилась и повернулась лицом к нему. Ей не хотелось заходить в какую-либо комнату, чтобы не остаться с ним в закрытом пространстве, поэтому коридор показался достаточно безопасным местом. Голова то и дело норовила наклониться вперед, чтобы скрыть глаза, наполненные страхом. Малфой остановился напротив нее и сделал глубокий вдох, будто готовился к погружению в воду. Его серые глаза непрерывно следили за ее движениями, тем самым добавляя нервозности и отчаянной злости, которые разрастались внутри Гермионы. — Как твои ноги? — Внезапный вопрос заставил ее вздрогнуть и посмотреть на него. Что ему ответить? Зачем ему знать, что там с ее ногами? Он думает, что она может сбежать? Плечи вновь напряглись и поползли вверх. Растущее напряжение сконцентрировалось где-то в районе шеи и затылка, норовя спазмировать всю спину. Гермиона направила взгляд на лестницу за спиной Малфоя, в голове перебирая пути бегства. Раздался тяжелый вздох и звук удара подошвы сапог о паркет. — Грейнджер, — полушепот, — ну скажи хоть что-нибудь. Его голос был наполнен отчаянием и мольбой, и это заставило Гермиону снова посмотреть на него. — Я всего лишь прошу тебя ответить на мой вопрос, — размеренно, почти безэмоционально сказал Малфой. — За этим вопросом не кроется ровным счетом ни-че-го, — по слогам произнес он. — Я не собираюсь причинять тебе вред или делать больно. Моя единственная цель — это обеспечить твою безопасность, и я… — Почему? — вырвалось из нее быстрее, чем она успела подумать, но терять уже было нечего. — Почему ты делаешь это? Какая тебе выгода? Ордена больше нет. — Всхлип сорвался с ее губ, заглушая голос. — Гарри больше нет… Мне больше не за что бороться. Я… я не понимаю, чего ты добиваешься. Объясни мне! — воскликнула она, чувствуя, как слеза скользит по щеке. Казалось, он был шокирован тем, что получил хоть какой-то ответ, но быстро пришел в себя и, сморгнув удивление, снова принял равнодушный вид. Уже тогда Гермиона поняла, что ответа на свои вопросы она не получит. Малфой с самого начала дал ей понять это, но, очевидно, что она утратила способность здраво рассуждать, раз все еще надеялась узнать хоть что-то. Он хотел, чтобы она слепо доверилась ему? И что же оставалось? Закрыть глаза и принять все его условия? Смириться с судьбой? А есть ли она вообще?.. — Я пришел предупредить, что меня не будет в Англии следующую неделю, — снова заговорил он. — Я не смогу навещать тебя, но в остальном ничего не изменится: еда все так же будет доставляться тебе, средства личной гигиены будут пополняться, и, если вдруг тебе что-то понадобится... — Он вытянул вперед руку, в которой держал перо и толстую тетрадь в кожаном переплете. — Напиши и положи ее в шкаф, через который тебе поставляют еду. Она и не заметила, что у него что-то было в руке. На автомате она потянулась к тетради, и, лишь когда та оказалась у нее в руке, она осознала: он уходил. А это значит, что никто не будет проверять ее. Она останется одна и сможет делать все что угодно. Никто не сможет ей помешать… Но это значит еще и то, что она остается запертой в этом доме без защиты. Что, если о ее местоположении кому-то станет известно? Что, если листы в тетради закончатся слишком быстро и она не сможет попросить о помощи? А вдруг с Малфоем что-то случится? Как она будет получать информацию из внешнего мира? Этот дом станет ее гробницей. Она никогда не сможет выйти отсюда без страха быть пойманной! В одну секунду все стало рушиться. Еще недавно она думала о его визитах как об угрозе, но стоило ему лишь заикнуться о том, что их больше не будет, и карточный домик шаткого самообладания пошатнулся и рухнул. Ее словно парализовало. Удивленный взгляд прилип к лицу Малфоя настолько крепко, будто если она бы хоть на мгновение отвела глаза, то он бы тут же растворился в воздухе. Ей не стоило расслабляться. — Грейнджер! Грейнджер, ты слышишь меня? — он звал ее, но она не могла заставить себя открыть рот и ответить. — Что ты опять себе напридумывала? — возмущенным голосом продолжал он. — Я не бросаю тебя, слышишь? Видимо, увидев ответную реакцию на свои слова, он понял, что попал точно в цель. Малфой сделал шаг вперед и чуть наклонил к ней голову, заглядывая в наполненные ужасом глаза. Гермиона не отшатнулась и не сдвинулась со своего места ни на миллиметр. Она зафиксировала взгляд на его бездонных полупрозрачных радужках. — Я вернусь так скоро, как смогу. Опасности нет и страха тоже, — он говорил медленно и размеренно, будто объяснял ребенку простую истину. — Возможно, я приеду даже раньше… Его голос стих, и он снова смотрел на нее в ожидании ответа. Хоть его слова и звучали уверенно и обнадеживающе, Гермиона не спешила расслабляться. Ничему нельзя верить. Все может измениться в любой момент. Этот урок она выучила очень хорошо. Она вновь подняла глаза на Малфоя, который все еще смотрел на нее в ожидании. И тогда всего на долю секунду ей показалось, что она готова ему довериться. Но наваждение быстро спало, оставив за собой неприятное тянущее чувство в груди. Они простояли так еще минуту, и Малфой вздохнул, проведя ладонью по и так растрепавшимся волосам, и обессиленно пробормотал: — Мне пора. Он медленно развернулся и двинулся к лестнице. В эту секунду Гермиона почувствовала, как сердце ускорило свой ритм. Ее тело будто застыло на стадии низкого старта. Чувства и мысли, не имеющие никакого смысла, вдруг переполнили ее. Чувство deja vu, словно она снова оказалась там, у стен Хогвартса, когда Гарри объявил ей и Рону о своем решении пойти к Волдеморту, добровольно согласился на смерть только ради того, чтобы люди перестали умирать. Одно лишь воспоминание о том, как легко она позволила ему уйти, причиняло больше боли, чем любые из пыток, которые ей пришлось снести в Мортисе. И вот снова она оказывается в роли безвольного зрителя, только теперь уже по своей воле. Она понимала, что это несправедливо — сравнивать благородного, доброго и светлого Гарри с Драко Малфоем — Пожирателем Смерти. Однако она ничего не могла с собой поделать: все в ней кричало и молило, чтобы она его остановила. Но барьер был слишком велик, и он не позволял ей сделать даже маленький шажок вперед, чтобы хотя бы попытаться… Ты трусиха, Гермиона! Безвольная и жалкая трусиха! Гермиона резко втянула воздух через нос. Она почувствовала, как плечи задрожали от напряжения и желания кинуться вперед. Молчи и дальше. Все равно ты ничего не изменишь! Малфой уже миновал половину лестницы, и теперь она могла видеть лишь его плечи и затылок. Страх вдруг отошел на второй план, оставив за собой всплеск адреналина, прорвавшего плотину сдерживаемых чувств. Вздох. Прыжок. — Мои ноги больше не болели, — почти выкрикнула она. — С тех пор, как ты их залечил… Он остановился и с полуоборота удивленно взглянул на нее. Его голос был тихим и спокойным в противовес его выражению лица: — Я рад. Гермиона хотела придумать, что бы еще сказать, но в голову, как назло, ничего не приходило. О чем она может говорить с Малфоем? Он ненавидел ее, впрочем, как и она его. Все школьные годы прошли в окружении его насмешек и оскорблений. Он всегда был злодеем в ее истории, но, по иронии судьбы, именно с ним она застряла в этом доме. Будто недостаточно было унижений в ее жизни, что теперь она была вынуждена зависеть от него. Правильно. Стыд. Вот что еще она чувствовала каждый раз, когда видела его. Она проследила широко распахнутыми глазами за тем, как он отвел взгляд и, опустив голову вниз, развернулся и ушел. Гермиона услышала глухой хлопок аппарации, и только тогда она наконец расслабилась.

***

Чем дольше она лежала на кровати, тем сложнее было. Девять дней, восемнадцать часов и три минуты. Уже больше недели. Его не было уже больше недели. Он сказал, что его не будет только неделю или даже меньше. Он обещал… И ты ему поверила. Паника постепенно нарастала в ней. Руки и лодыжки начинали неметь и леденеть, заставляя периодически тереть их друг о друга. У нее не было повода усомниться в его словах, потому что причины лгать не было. Но вопрос был в другом… Случилось ли что-то, что заставило его так задержаться? За все то время, что Гермиона провела на Гриммо, она ни разу не задавалась вопросом, чем Малфой занимался на самом деле. Она видела его в Мортисе, но подозревала, что это не единственное место, где он бывает. Да и аппарировать из тюрьмы заняло бы у него не больше минуты. Нет, он определенно не там. Может ли он быть за пределами Великобритании вовсе? Если это так, то означает ли это, что Волдеморт сумел распространить свое влияние по всей Европе? Мысль штурмовала ее балансирующее спокойствие, вызывая новую волну страха и волнения. Сколько она уже здесь? И сколько нужно времени, чтобы подмять под себя весь мир, установив господство над одной лишь страной. Если вся магическая Европа действительно пала, то мир был обречен. Дыхание снова сбилось, и она резко встала с кровати, чтобы унять дрожь во всем теле ходьбой по полуосвещенной комнате. Счетчик в ее голове снова возобновил свое действие, отсчитывая сначала только дни со дня ее «освобождения», а потом уже рассчитывая вероятность распространения британской чумы на континенте. Вдруг вспышка света и характерный хлопок аппарации за окном заставили ее резко втянуть воздух и приглушенно вскрикнуть. Она молниеносно пересекла комнату и, скрывшись за занавесками, выглянула, чтобы посмотреть на улицу. Вечерние сумерки еще позволяли увидеть очертания фонарных столбов и деревьев, однако ничего более увидеть ей не удалось. Тревога от мысли, что ее нашли, была заглушена звуком открывающейся двери. Это должен был быть Малфой: в дом невозможно зайти без знания определенного заклинания. Прошла минута, две. Ничего не происходило. А что, если все-таки не он? Что, если Волдеморт нашел ее? Тряхнув головой, Гермиона попыталась собраться. Нужно было спуститься и узнать. Будь это Пожиратели, они бы сразу начали ее искать, но все было тихо. Открыв дверь, она вышла за пределы комнаты и двинулась к темной лестнице. Свечи не горели, что делало атмосферу в доме еще более гнетущей и пугающей. Однако шаг за шагом она преодолела лестницу, но в конце остановилась на последней ступеньке. Малфой стоял к ней спиной, но его светлые волосы словно сияли во тьме ярким отличительным фактором, который вызвал волну облегчения. Его мантия была промокшей до нитки, а с подола плаща падали капли. Разве на улице шел дождь? Вопрос сразу потерял свою важность, когда он повернулся к ней лицом. Что-то было не так. Его пустые глаза медленно прошлись по ее фигуре, а потом снова поднялись к лицу. Гермиона вдруг почувствовала острую необходимость что-то сделать или сказать, чтобы хотя бы немного нормализовать все происходящее. Плевать, что она ненавидела говорить с ним, сейчас было нужно… Она сделала несколько шагов вперед, чтобы оказаться напротив него. — Где ты был? Он с минуту непрерывно смотрел на нее, но его лицо вдруг переменилось. Она видела, как уголки его губ, подрагивая, опустились, как сбилось его дыхание и как нахмурились брови. Все это выглядело так, будто он собирался… заплакать? Она решила повторить свой вопрос: — Малфой, где ты был? — Я убил Андромеду, — вдруг сказал он. В противовес наполненному эмоциями лицу его голос звучал почти спокойно, почти равнодушно. У Гермионы перехватило дыхание. Его слова эхом отозвались в голове. Андромеда Тонкс… Мать Нимфадоры Тонкс. Ее имя почему-то казалось таким чужим, будто она сама была лишь далеким воспоминанием из прошлой жизни. Она все это время была жива. Внезапная надежда, которая непонятно откуда появилась, была тут же пресечена и растоптана. Он убил ее. И сейчас Гермиона стояла в двух шагах от ее убийцы. Ее глаза широко распахнулись, когда осознание хлестануло по ребрам. Ей опять стало холодно. На деревянных ногах она сделала шаг назад, когда он снова заговорил, не сводя с нее глаз. — Я убил ее, но… — его голос дрогнул, и он зажмурился, наконец прерывая с ней зрительный контакт. — Я не мог… не мог сделать этого… как бы я смог? Гермиона ничего не могла понять из его бормотания. Он, словно в бреду, продолжал твердить одно и то же. — …он ведь такой крошечный, как бы я смог?.. — все продолжал он твердить. Гермионе хотелось сбежать, спрятаться от его исповеди. Он будто отравлял ее мозг. Она уже собиралась кинуться прочь, как вдруг ее глаза зацепились за что-то странное за его спиной. Это было похоже на ручку плетеной корзины. Она отошла чуть влево, чтобы получше разглядеть. То, что она увидела, заставило ее замереть на месте. Бормотание Малфоя вдруг перестало существовать для нее. Все вокруг потеряло смысл, кроме маленькой корзинки, в один момент ставшей центром ее внимания. На секунду ей показалось, что это была очередная жестокая галлюцинация, и она обошла Малфоя, чтобы подойти ближе. Гермиона чуть наклонилась вперед и рукой прикоснулась к вполне осязаемому одеялу. Стоило ей почувствовать его мягкость, как электрический ток стрелой пересек разум, как и осознание того, что ребенок, мирно спящий в окружении светло-голубой ткани, был настоящим.