Хороший-плохой лидер

Одного взгляда хватает, чтобы понять, что не так. Чонин, раскрасневшийся, тяжело дышащий, будто бы и не здесь вовсе. Его откровенно штормит, глаза — блестящие, чёрные глаза — смотрят прямо и уверенно, но в них ни капли осознанности. Влажная чёлка липнет ко лбу, с каждым нервным вздохом под тонкой натянувшейся кожей на шее дёргается кадык, по виску стекает одинокая капля пота. Тонкие, длинные пальцы судорожно цепляются за кожаные ремешки на груди, за цепочки-подвески, тщательно подобранные стилистами, тянут — разномастные звенья нагревшимся металлом впиваются в чувствительную, горячую кожу на шее. Чонин неосознанно размыкает губы в немом стоне, облизывается. Глаза судорожно бегают по сцене, спотыкаются о внимательный взгляд Чана. Пальцы на автомате сильнее тянут за украшения. Чонина ведёт, размазывает под весом адреналина, громких битов, криков фанатов и собственной принадлежности. Чонину девятнадцать, и гормоны крышу подрывают. Заставляют неслышно стонать в микрофон, ритмично поддаваться бедрами в такт битам, стрелять ошалелым взглядом в фанатов и ребят на сцене. Напрашиваться на ответные взгляды — так ведь нужно, так правильно, фанаты такое любят. От этих взглядов кишки в узел скручиваются, глаза закатываются и дыхание учащается, но это ничего. Это отдача. Это жар и эйфория по телу. Это пульсирующее возбуждение по венам и под кожей. Это член, болезненно упирающийся в ширинку не по размеру узких штанов. Чану двадцать три, и он через это уже прошёл. Он знает, как кроет порой эмоциями и возбуждением, как член встаёт не потому что трахаться хочется, а от того, что шумно, адреналин в ушах участившимся пульсом и тысячи взглядов липкой дрожью оседают на теле. Чан знает. Чонин пока ещё нет — ему хорошо и возбуждающе, ему нет дела до людей вокруг и косых взглядов одногруппников. Ему в голове пусто и на куски тащит от ощущений. В гримёрку заваливаются, шумно дыша. Крики и гвалт отдаются в ушах, словно издалека. У Чонина под пальцами мягкая кожа портупеи и взмокшая на груди рубашка, у Чана — тонкое белое запястье. — Идëм, — он сжимает сильнее, тащит за собой вон из гримёрки, вниз по тесному коридору, расталкивая по пути работающих за сценой людей. Тащит прочь от внимательного, колкого взгляда Минхо и громкого смеха Хёнджина. Прочь от менеджера, что в сто восемнадцатый раз напоминает про послеконцертное интервью через двадцать минут. Чан помнит о нём слишком хорошо, и именно поэтому уверенно вталкивает едва соображающего Чонина в тесную кабинку общественного туалета, закрывает за ним хлипкую дверцу и подпирает её плечом с обратной стороны. Настороженно следит за входной дверью, на которой, к сожалению, нет замка, и краем глаза за своим ошалелым отражением в зеркале. Грудь часто вздымается, старается выровнять дыхание, но куда там, когда за тонкой, фанерной перегородкой Чонин стукается о неё затылком и несдержанно выдыхает. — Чан, — тихо и опасливо из-за стены. — Ты так и будешь там стоять? — А мне зайти и помочь? — язвит. Невольно вздрагивает, потому что, господи, он хороший лидер, за что ему это всё. За спиной всхлипывают. А затем протяжно стонут. — А ты можешь? Чан думает, что не заслужил это всё. Чан думает, что ему будет плевать, даже если сейчас в этот самый сортир зайдет сам JYP. Он жмурится, убеждает себя, что это плохая идея. Громко и со вкусом бьётся лбом о дверцу и уверенно дёргает хлипкую фанерку на себя. У Чонина взгляд, словно он прямо сейчас, вот тут прям и кончится. Или кончит.