Шла Саша по шоссе.... (На грани дружбы)

Рядом с собой вижу худую руку, но отталкиваю ее и встаю сама. — Ты мог хоть что-то придумать? — Чтобы меня тоже бросили в лужу? – заявляет этот бомж, по-другому и не скажешь. Вечно нечёсаный. Вечно нежелающий учиться, и где-то шатающийся, худой как трость. Не парень, а доходяга. Никогда не понимала, что в нем нашел Митька и почему таскается за ним, как за старшим братом. Лично мне даже говорить с ним было не о чем, хотя со слов брата я знала, что он любит детективы и головоломки, а на уроках постоянно дерзит учителям. — Это твой брат, тебе и нести за него ответственность, — говорит он так хладнокровно, что вызывает у меня не меньше ненависти, чем Илона и все, кого я встретила в этой богадельне. Я была уверена, что нас с братом после смерти отца и матери при пожаре заберут бабушки или дедушки. Дяди, тети. Кто угодно! Но никто не приехал. Ни через месяц. Ни через год. Ни через пять лет. И я не могу сказать, что мы жили совсем уж ужасно, ко всему можно привыкнуть, спасибо не трогали и не унижали, как других. Но сам факт нашего здесь нахождения доводил порой до истерик со слезами. Я была уверена, что как только мне исполнится восемнадцать, я смогу забрать Митю, со временем найти хоть какого-то родственника. Но эта коза внезапно дала добро на его усыновление. Мол в полноценной семье ему лучше будет. Да что может быть полноценнее, чем родная сестра? — Все в автобус! — кричит водитель и сажает свою огромную тушу в пазик, от которого валит чёрный дым и до тошноты пахнет бензином. Стою, не двигаясь, реву, пытаюсь понять, как мне действовать. Может найти адвокатов? У нас была богатая семья, должно же было хоть что-то остаться? Заплатить этой жадной твари квартирой не получается, а что еще? Как забрать Митю... Может ему действительно будет лучше с новыми папой и мамой? Наверное, лучше… Но как же ломает, словно душу на части рвет. Ненавижу, как я всех их ненавижу... Не поверю, никогда не поверю, что где-то ему будет лучше, чем со мной... Все еще стою, когда даже Мирон, выкинув сигарету, забрался в автобус. Он повезет нас во взрослую жизнь. Кто-то верит, что она лучше будет, а я считаю: не сдохнем в канаве и уже хорошо... После карцера, голодных ужинов, наказаний струей воды, этих детей, кажется, уже ничего не может напугать. Кроме разве что одиночества. Во его я особенно боюсь. Без Мити я добровольно и навсегда сажусь в тот самый карцер. — Самойлова! Либо ты садишься в автобус, либо я оттащу тебя за волосы! — орет из окна водитель, от жары раскрасневшийся как помидор. Может он лопнет? — Иду, — кричу так, словно вместо этих трёх букв стоят другие. Потом топаю до открытой дверцы заваленного пазика. Залезаю внутрь и сажусь на одно из свободных мест. Сегодня из одной тюрьмы в другую уезжает всего девять человек. И сколько их ждет такая же тюрьма. Работа... Часть девушек уже ждут в притонах, а парней там, где пригодятся их воровские способности. Остаётся понять, чем я буду заниматься. Но сначала надо вытащить брата. Того самого мальчика, которого я держала на руках, когда мама принесла его домой после роддома. Папа стоял рядом с огромным медведем. О, да, наконец он получил своё продолжение... А я получила малыша, которой наконец стал мне другом в огромном, безликом особняке, в которым мы жили. Я уже забыла какой была та моя жизнь, но брата я не забуду никогда. — Самойлова, — подсаживается Мирон и мне ничего не остается, как посмотреть в его зеленые глаза. Слишком большие на худом лице. – Ты дура. — Как мило. — Иди в прокуратуру и пиши на Илону заявление. Теперь мне стало слушать гораздо интереснее, но страх, что Митю уже сегодня повезут куда-то там, буквально захлестывает. — И что сказать? Что она тебя домогалась? Ты не в ее вкусе, — говорю язвительно, но Мирон даже внимания не обращает. — Тебе надо сочинить байку про нее и про насилие над твоим братом. Если они спустят на тормозах, идти в прессу. Слушаю, вроде смысл слов понимаю, но волнует другое. — Зачем ты мне это говоришь? Почему хочешь помочь? — Ну, — он запрявляет длинную прядь непонятного цвета за ухо. – Я думал ты так, как все. Ждешь богатого папика… «И он туда же», — думаю зло. — И что тебя натолкнуло на эту мысль? — Ну ты в зеркало себя давно видела? — В отличие от тебя, смотрюсь каждый день, — огрызаюсь, смотря на его сальные патлы, а потом примерно прикидываю сколько мы уже проехали и станет ли водитель поворачивать назад. Этот патлатый прав, надо идти и трезвонить о беззаконии, но все это я буду делать, когда брат будет рядом со мной. Поэтому, повинуясь безумной идее, я резко хватаюсь за живот и оглушительно кричу. Пазик ведет в сторону, а водитель тормознув на обочине орет, брюзжа и выпучивая глаза. — Совсем одурела?! Че ты орешь?! — Спазм.. – говорю, выдавливая слезы и продолжая держаться за живот. — Какой еще сарказм? — Спазм! Больно мне! В туалет надо! — Так вали уже… Еще не хватало мне салон загадить… Салон, надо же… Выхожу, и сгибаясь бегу в лесок. А большего и не требовалось. Засев за кустами, я жду, когда водитель перестанет ждать и уедет. Потому что меньше всего его волнует мое благополучие. Через семь минут, как по расписанию, машина газует, а я преспокойно выхожу на дорогу. И застываю, заметив патлатого. — Тебе чего? Только не говори, что у тебя тоже сарказм? — У меня жизнь дерьмо, а у вас с пацаном есть благодетель. Так что мне очень хочется, чтобы золотым дождем полило и меня. Вот же наглый придурок. Знал бы Митя, зачем он с ним возится. — Даже если, как ты утверждаешь, — говорю я подтягивая лямку рюкзака. – У нас есть благодетель. То зачем мне ты? — А без меня ты Митьку не вытащишь. Или сдохнешь по дороге. Знаешь, что делают с одинокими красивыми девочками на дорогах? — поднимает он черные брови, а меня пробивает дрожь. Слышала я эти истории. – Рассказать? — Не надо. Погнали. Надеюсь ты хоть драться умеешь? — Чего я только не умею, Саша на шоссе, ты еще влюбишься в меня. — Скорее ад замерзнет, — фыркаю я, подстраиваясь под его широкий шаг.