Метро, кофе и любовь

             Кофе горчит. Сколько сахара в него не добавь, он всегда остается горьким.              Можно еще молоком разбавить, но на утро его в холодильнике никогда уже нет, пусть и покупала только прошлым вечером, когда возвращалась домой из Министерства. Гермиона каждый раз убеждает себя, что это нормально, ведь у нее муж и дети: сделают себе на завтрак чай, какао, омлет и Мерлин знает, что еще, вот и не остается ей даже четверти чашки на чертов горький кофе. Можно, конечно, брать большую упаковку, но отчего-то она уверенна, что и в этом случае для нее ничего не останется.              Смешно даже. Министр Магии, а не может себе позволить даже утренний кофе дома выпить, все время приходится забегать в кофейню на углу и толкаться в очереди, чтобы заказать наскоро сделанный капучино в бумажном стаканчике, на котором ее имя неизменно написано с ошибкой.              И так по шесть дней в неделю. Проснулась, умылась, оделась, стянула непослушные волосы в тугой пучок, пожелала всем доброго утра, перепроверила какие-то бесполезные, но очень важные документы и ушла, никого не дожидаясь, ведь за последний год полюбила кататься в метро.              Толпа сонных и недовольных людей, кто-то спит, кто-то скандалит, все куда-то спешат, редко кто улыбается. Среди всех этих незнакомцев Гермиона чувствует себя спокойнее.              Как эгоистично!              Но в переполненном вагоне все равно становится на все многочисленные правила-законы, что им обязана следовать, ибо она должна быть примером. Плевать, ведь здесь может собственными глазами увидеть, что ни ей одной плохо, что ни она одна задыхается в этом сумасшедшем цикле.              И в череде этих монотонных, скучных дней она упустила тот, когда в их семье исчезла традиция утренних объятий. Ничего особенного, но, кажется, тогда было немного светлее.              Кажется, в те дни она еще готовила кофе дома и пила его за большим столом, смеялась и не хотела уходить на работу.              Теперь же она тратит по два часа на дорогу, а ведь можно просто воспользоваться камином.              А еще задерживается по субботам, и больше даже не надо придумывать какие-то отговорки: все равно никто не спросит, где она была и почему вернулась около трех ночи.              Грейнджер Уизли-Грейнджер уже почти не боится, что кто-то что-то заметит. Для этого сперва необходимо, чтобы кто-то заметил ее. Иногда появляется ощущение, что тому подыхающему на окне кактусу больше внимания уделяют.              Рон уже второй месяц просто храпит рядом. Кажется, столько же они нормально и не общались, лишь обменивались стандартными фразами и засыпали под разными одеялами. Если б несколько лет назад Гермионе кто-то сказал, что вскоре их брак придет к подобному сюжету, она бы лишь посмеялась, зарываясь в теплые объятия мужа.              На этот раз ни ком в горле не появился, ни слезы не подступили. Видимо, уже иссушила себя до дна мыслями об этой любви со вкусом безразличия.              Это как горечь утреннего кофе без сахара и молока: можно привыкнуть, кому-то даже нравится, но…              Но зачем, если можно слаще, нежнее, насыщеннее? Если можно чувствовать себя нужной, пусть даже на пару часов в неделю?              И в эти пару часов плевать на все становится. Важно лишь здесь и сейчас, лишь прикосновения изящных, но вечно холодных рук имеют значения, а в реальности удерживают лишь поцелуи со вкусом ванильного раф-кофе*.              И плевать, что это неправильно, с какой стороны не посмотри. Все эти мысли пусть подождут или же вовсе катятся к дьяволу.              Все потом, а пока что целый мир сосредоточился в просторной комнате какого-то там отеля с панорамными окнами и хорошим баром: Панси выбирает исключительно лучшее и самое дорогое.              Гермиону же волнует лишь вкуснейший кофе, какой ей готовит брюнетка, и танец, что они в нем сейчас кружатся под плач скрипки и надрывное, на грани крика, пение.              Кто бы мог подумать, что однажды они будут прятаться в объятиях друг друга, зарываться руками в спутанные волосы, задыхаться в долгих поцелуях, захлебываться стонами.              Что будут, смеясь, вместе готовить утренний вечерний кофе. Ведь утро – это не про них. Их удел – прятаться в длинных вечерних тенях и наблюдать с высоты последних этажей за пустеющими ночными улицами, пока на плите кипит кофе.              Раф сложный в приготовлении, он крепкий, сладкий, но отчего-то все равно остаётся нежным.              Панси как раф.              Никогда не знаешь, что она скажет или сделает дальше - настоящая тайна. Тайна приготовления, ведь молчит о своём прошлом, тщательно оберегая каждый скелет в своей огромной гардеробной. Паркинсон пойдёт по головам ради достижения цели, нагрубит с завидной лёгкостью и зубами выгрызет себе место под солнцем. Сломает свои длинные ногти и высокие каблуки, но обязательно получит самое яркое, чтобы после оперативно установить там большой пляжный зонт, ведь аристократичную бедность кожи необходимо беречь.              А ещё, в темноте запертой на все замки комнаты, Пэнс будет шептать в самые губы, как скучала и насколько невыносимой была эта неделя.              И она скандал. Громкий и долго обсуждаемый, как тот, когда мир узнал, что единственная дочь Паркинсонов предпочитает округлые женские формы. Газеты не затихали целый месяц, шепот за спиной не затихнет, наверное, уже никогда.              Гермионе скандалы не нужны. Нет, все должно идти спокойно, размеренно, по гребаным правилам, по чужому одобрению.              Скучно.              Жизнь стоит прожить ярко, шумно, вызывающе, а всех недовольных просим на выход.              Неприлично, несдержанно, пошло? Паркинсон лишь демонстративно надует шарик из своей любимой приторно-сладкой розовой жвачки и негромким «хлоп» заткнет того, кто попытается образумить ее шебутную натуру.              Но ради Грейнджер она готова прятаться по всему Лондону, срезать свои длинные ногти, варить кофе, а при случайных встречах в Министерстве почти профессионально делать вид, что они не знакомы.              Нет, они не знакомы. За все годы учебы лишь изредка перебрасывались язвительными фразочками, а семь месяцев назад столкнулись в метро. Вечер, дождь, разлитый кофе, все спешат домой, а они просто стояли на расстоянии вытянутой руки и долго всматривались в лица друг друга, отчего-то не шевелясь.              Одинаковые взгляды.              Они словно увидели свое отражение в глазах напротив. Они были теми, кто не хочет возвращаться домой.              У Панси – большой пустой и холодный особняк.              У Гермионы – стойкое чувство ненужности.              А на двоих у них лишь пару часов в неделю.              Пару ярких, переполненных красками и чувствами часов наслаждения. Дыхание на двоих и ускоряющиеся движения, секунды экстаза и заливистый смех. Неспешные ласки и долгие разговоры.              Поцелуи порой настолько глубокие, что приходится заново учиться дышать. А от того, что Паркинсон своими руками и языком вытворяет, еще и ходить.              И хотелось бы превратить эти часы в вечность, до бесконечности возвращать время позолоченным маховиком, лишь бы не наступал тот самый час, когда необходимо возвращаться домой.              И Гермиона всегда уходит первая.              Еле держится на ослабших ногах и раз за разом дрожащим голосом повторяет, что им необходимо все прекратить, что это, блять, неправильно, что если кто-то узнает…              А потом она возвращается.              Спускается в метро и с замиранием сердца ждет, когда ее вновь притянут за талию, когда сможет вновь почувствовать приторный запах жвачки и цветочного парфюма. Кажется, лишь в эти мгновения она способна дышать полной грудью. Кажется, ее сердце разлетится на мельчайшие осколки, если одним субботним вечером Панси не придет за ней.              Но она приходит.              И уводит за собой в один из многочисленных отелей, держит за руку всю дорогу, раздевать начинает уже в лифте, заводит в душ и начинает сводить с ума мелкими поцелуями-укусами, прикасается до невозможного нежно.              Гермиона плавится, тонет, теряет рассудок и цепляется за плечи Панси порой слишком сильно, до синяков на бледной коже, за что всегда получает россыпь засосов на бедрах.              Они после магией убирают все следы, но сперва…              Сперва запоминают до мельчайших полутонов все отметки на время утихшей страсти, эти тянущие, слегка болезненные ощущения.              Наверное, они уже помешались друг на друге с той же силой, с какой зависимы стали от кофе и долгих бесполезных поездок в метро.              Заболели друг другом и абсолютно точно не хотят лечиться.              Нет, им это не нужно. Да и зачем, когда так хорошо вместе.       Порой даже кажется, что ночь специально для них немного удлиняется. Чтоб успели все свои шалости и даже немного больше.              Ведь, когда вдвоем, можно даже кофе в ванную пролить, можно утопить там же розы из букета, что они стоят в каждом номере. И можно плескаться, как дети, а после не детскими вовсе вещами заниматься, содрогаться, стонать и даже кричать: за номер заплачено слишком много, чтобы хоть кто-то делал им замечание, как это было в школе, когда прямо на уроках перебранки устраивали и чуть ли не шипели друг на друга, словно дикие кошки. Теперь, как кошки, они лишь выгибаются и ластятся друг к другу. А Панси еще и мурлычет временами.              Потом они будут голышом варить новую порцию кофе, делать музыку громче и вновь танцевать, абсолютно не попадая в ритм – к черту его.       И с каждой последующей субботой все сложнее расставаться, все сложнее возвращаться домой, где будут отсчитывать дни до новой встречи, задыхаться друг без друга и вечером перед зеркалом изучать замерзшими руками свои тела, что кажутся какими-то неполноценными, когда рядом нет той, которая заключит в нежные, но отчаянно крепкие объятия.              Остается лишь гадать, кто же первой сорвется и окончательно провалится в эту пропасть, погрязнув в том, что будет ждать на дне, без возможности спастись.              И одним утром, все тем же стандартным утром из череды этих бесконечно повторяющихся дней, Гермиона все же делает последний шаг.              Она обнимает детей – спустя несколько секунд они перестают вырываться, мол, уже слишком взрослые для этих нежностей, и обнимают в ответ. Подходит к мужу и тихо шепчет ему, тем самым отрезая себе последний путь к отступлению:              – Думаю, нам стоит развестись. Мы должны это прекратить.              Утренний кофе, что она приготовила его сама себе, впервые был настолько вкусным. И дышать стало чуточку легче, когда уже спустя несколько часов в Министерстве Панси ответила на ее приветствие широкой искренней улыбкой.              Кажется, они все же добьются своего долго-и-счастливо.               *Раф-кофе — готовится путем добавления нагретых паром сливок с небольшим количеством пены в одиночную порцию эспрессо. Основное отличие от латте — в использовании ванильного сахара и сливок вместо молока.