A Study of Getting What You Want.

      В ту ночь тени казались более плотными. Они просачивались в землю, как слезы, смягчая пылающий мир. С того места, где он стоял, сгорбившись, на краю кратера, Томми мог разглядеть темные очертания скальной породы, выступающей из-за бледного камня. С заходом солнца тени вытянулись, извиваясь и искажаясь в формы, о которых он не знал, что это возможно.              Тьма, казалось, почти поглотила руины Л'Манбурга, когда солнце село. Вся эта история, все эти воспоминания, вся эта боль – все превратилось в ничто. Меньше, чем ничто, даже... Даже земля, которая находилась под ним, исчезла. Все, что было здесь еще до Л'Манбурга, – исчезло, ничего, кроме пепла и воспоминаний, развеянных несуществующим ветром.              Дно кратера медленно растворялось, когда время уводило от него солнце, выхватывая свет из поля зрения. Мало-помалу скала погрузилась в темноту, слишком далеко, чтобы его глаза могли видеть. Глядя вниз, он почувствовал тошноту – кратер, который он называл домом, пустота, которая напоминала ему обо всем, что он когда-то любил. Там, где раньше был его дом, была дыра, и она была так же глубоко внутри него, как и в земле перед ним.              Но смотреть вверх было еще хуже. Обсидиановая решетка маячила в небе темным напоминанием – словно Дрим стоял там сам, кричал на Томми и говорил ему, как бесполезно, как бессмысленно все это было. Если что-то и предвещало конец света, то только это. Кромешная тьма на фоне черного неба, заставляющая все больше теней проникать в мир, уже пропитанный тьмой.              Яростный грохот воды эхом раздавался вокруг кратера, усиливаясь, пока не стал единственным, что он мог слышать. В каком-то смысле это была его собственная музыка — ровная песня, некая манящая тишина даже в ревущем громе, который создавался, когда вода ударялась о холодный камень с силой, которую Томми хотел бы не понимать.              Он чувствовал, как она с удивительной нежностью брызжет на его кожу. Ему не было холодно. Уже нет. Когда-то он был бы раздражен постоянными брызгами ледяной воды на его одежду, на его кожу. Теперь это успокаивало. Не в приятном, теплом, детско-играющем-в-реках виде. Скорее, это было физическое напоминание о том, что он не горит. Резкое онемение из-за воды — страховка, признак того, что он не горит, ничто не горит, ничто не взрывается с тем неземным жаром, который Томми слишком хорошо знал.              Теперь Л'Манбург исчез. Его не было уже неделю, но по-настоящему это поразило только сейчас. Вся эта история, вся эта боль, все, за что он боролся. Потеряно навсегда.              Наследие Уилбура – пропало. То, за что он отдал свои первые две жизни – ушло. То, что они с Туббо помогли построить с нуля – теперь ничего не осталось. Он так много, так чертовски много отдал Л'Манбургу, а теперь в небе не осталось ничего, кроме запаха пепла.              Он знал, что у города были свои проблемы, конечно, знал. Но это был его дом. Через коррупцию, игру власти, борьбу и все такое, Л'Манбург значил для него больше, чем можно описать словами.              Л'Манбург был Уилбуром, взволнованно показывающим ему Камарван, с дикой ухмылкой на лице, когда он плел обещания лучшего будущего из нитей, которые он сделал сам. Л'Манбург объединял людей, которым надоело жить под чужим правлением. Это были стены, защита от тирании, которую они никогда не могли контролировать.              Л'Манбург был предан, были потеряны самые первые жизни на севере, но было решено, что за него все равно стоит бороться. Это была игра второй жизни Томми, это был выбор отказаться от диска, за который он боролся месяцами. Это была победа – победа через поражение, но все же победа – и это была улыбка на лицах всех, когда они поняли, что им больше не нужно сражаться.              Затем он проиграл – проиграл людям, проиграл выборы, потерял свой дом – и решил, что да, это не то, что они построили, но все равно стоит вернуться. Все еще стоит бороться. Л'Манбург так же был Погтопией – это было место, которое они построили, пока ждали, чтобы вернуть его, это были союзники, это было предательство, и это потеря всего, и все равно он продолжал сражаться.              Он был изгнан, он потерял всех своих друзей, он отчаянно цеплялся за все, что было раньше. Все, что он когда-то представлял.              Жизнь. Свобода. Погоня за победой.              "Но эй," — подумал он с горечью. — "По крайней мере, теперь у тебя есть диски."              Диски. Чертовы диски.              Все время – с самого старта сервера, когда у него не было никого, кроме Туббо, еще до того, как Дрим стал кем-то вроде бога, еще до того, как он увидел взрыв.              Диски стали для него всем. Возможно, это было не очень хорошо, но он так долго боролся за них, что даже если бы они ничего не значили для него с самого начала, они значили бы больше, чем можно описать словами сейчас.              Но они имели огромное значение со старта, и в этом была проблема. Они были важны и с каждой битвой, в которой он участвовал, они значили все больше и больше. Может быть, если бы он отпустил их, ничего бы этого не случилось. Или, может быть, это случилось бы, и решения, которые он принял, никогда не повлияли бы на результат.              В любом случае, он знал, что никогда бы так не отказался от дисков. Не по тем же причинам, по которым Дрим отказывался их отпускать, но все же. Он никогда бы не отдал их, даже тогда, когда он сражался за них, даже тогда, когда он страдал за них.              Когда Томми получил диски, у него ничего не было. Они были первой вещью, которая что-то значила на этом сервере. Они были первым, что давало ему стабильность, они были первым, что заставляло его чувствовать, что он чего-то достиг. Он не отказался бы от этого чувства ни за что на свете. Не тогда.              Вот в чем дело с дисками. Для Дрима они означали власть, контроль, мощную разменную монету, важную фигуру в его запутанной шахматной игре. Для Томми они были просто дисками – просто чем-то, что он любил достаточно, чтобы бороться. Просто музыкальное произведение, что-то для него, чтобы было.              Для него диски никогда не означали власти. В какой-то момент они начали значить, то за что нужно бороться, но даже тогда они все еще были не чем иным, как дисками. Ничего, кроме того, что он любил.              Томми полагал, что Дрим был прав, когда говорил, что диски были его слабостью, что привязанности были слабостями. В чьих-то руках, кроме его собственных, они были чем-то, что можно было использовать против него, чем-то, что он не мог контролировать.              Он посмотрел на пустые руины, солнце почти полностью скрылось за горизонтом. Оглядываясь назад, можно сказать, что это — то что Л'Манбург значил для Дрима. Люди Л'Манбурга – то, что с самого начала сделало город тем, чем он был, – не были под контролем Дрим СМП, под контролем Дрима. И в тот момент, когда они стали чем-то другим, в тот момент, когда они вырвались из-под власти, они стали могущественными.              Они стали чем-то, что Дрим не мог контролировать, чем-то, что могло быть использовано против него. В каком-то смысле Л'Манбург был дисками Дрима. Пока тот управлял им, Л'Манбург ничего не значил. В тот же момент, когда кто-то другой контролировал город, это стало угрозой для него.              Л'Манбург был для Дрима тем же, чем были диски для Томми.                     Томми полагал, что если это так, то не имеет значения, сколько он боролся за диски. Дрим никогда не позволил бы Л'Манбургу быть свободным, точно так же, как Томми никогда не отпустил бы диски без боя.              Хуже всего было то, что в конце концов они оба победили. Они оба получили то, к чему стремились все это время, они оба выиграли свои битвы. Томми получил свои диски обратно, и Дрим уничтожил Л'Манбург раз и навсегда.              Он горько рассмеялся, пнув ногой камень в пропасть под собой. Они оба выиграли, ха. В конце концов оба получили то, что хотели.              Но стоило ли оно того?              Думал ли кто-нибудь из них, что оно того стоило?              Конечно, он вернул свои диски, но он потерял Л'Манбург. Все, что построил Уилбур до того, как погиб в пограничном безумии, теперь превратилось в груды пепла и воспоминаний. Это было мучительно иронично – Л'Манбург был единственной вещью, которую он когда-либо ставил выше своих дисков. Вообще-то, дважды.              Он отдал диск за независимость Л'Манбурга, а потом велел Туббо отдать диск Дриму, чтобы спасти город снова.              Конечно, это определенно было плохое решение с его стороны, но все же. Но ведь это считается, не так ли?              Л'Манбург был единственной вещью, ради которой Томми когда-либо отдавал свои диски. Хорошо. На самом деле он никогда полностью не отказывался от них. Он всегда боролся за их возвращение, но теперь он был здесь. У него были диски, но стоило ли из-за них терять Л'Манбург?              Это имело смысл, в некотором роде, что он вернул диски только после того, как потерял Л'Манбург. Может быть, так оно и было с самого начала – чтобы сохранить свои диски, он должен был потерять Л'Манбург. Он мог иметь только одно или другое. Чтобы вернуть диски, он должен был потерять то единственное, ради чего он когда-либо был готов их потерять.              Потом был Дрим – Дрим, который уничтожил Л'Манбург. Который достиг своей цели. Разрушил город до самого основания, гарантировал, что они никогда не поднимутся снова. Думал ли он, что оно того стоит?              Неужели он думал, что уничтожение Л'Манбурга, что возвращение их в Дрим СМП стоило того, чтобы потерять буквально все остальное?              Дрим говорил, что он потерял все свои привязанности – друзей, лошадь, все – чтобы стать могущественным, стать богом. Но ведь это была ложь, не так ли? У него был Л'Манбург, и у него был Томми. Он выиграл битву за Л'Манбург, уничтожив его полностью, и победил бы Томми, посадив его в тюрьму, в которой он теперь сидел сам.              Дрим разрушил Л'Манбург, конечно, но разве весь смысл этого не в том, чтобы снова объединить СМП? Вернуть их всех под свой контроль, как одну большую семью?                     Но разрушение города привело к тому, что Дрим был посажен в тюрьму, и теперь все было более разделено, чем когда-либо прежде. Не то чтобы Томми думал, что это плохо, конечно, – каждый, наконец, был свободен делать то, что он хочет, быть тем, кем он хочет. Больше не двигаясь, как фигуры на шахматной доске.              Для Дрима, это было противоположностью его цели. Он победил Л'Манбург, но проиграл весь СМП.              Они оба получили то, что хотели, но думал ли кто-нибудь из них, что это того стоит?              Взял диски, потерял Л'Манбург.              Получил Л'Манбург, потерял все остальное.              Томми вздохнул, повернулся и направился к своему дому, где Туббо уже ждал его на скамейке, наблюдая, как солнце садится над этим новым миром. Теперь это был их мир.              Стоило ли оно того?              Он полагал, что ему придется остаться, чтобы выяснить это.