Пламя

       Пламя. Для Льюиса это практически жизнь. Кажется, он родился с ним внутри. Такое яркое, рыжее, разъедающее. Оно заставляло гореть его каждый миг, каждый вдох его был наполнен огнем. С самого детства… Агония - похожее слово. Настолько, что, кажется, даже эффект у них одинаковый: ощущения выжигают изнутри, заставляя в беспамятстве метаться с единственным желанием - пусть оно только утихнет, растворится не существованием, навсегда… ... оно появляется не сразу, совсем незаметно с самого начала; просто однажды Льюис, привыкший делать все безупречно, рассыпает чистые приборы по полу в столовой, потому что темнеет в глазах. Резко, внезапно, так, что кружится голова, и дышать становится сложно. Искра где-то слева, яркая вспышка до рези. Он слепнет на несколько мгновений, после долго пытаясь отдышаться… Сердце стучит в бешеном ритме, а Льюис вцепляется в ближайший стул, только чтобы не упасть. Он все еще хватает ртом воздух, не понимает, но больше беспокоят рассыпанные приборы. Он тратит лишнее время… Хорошо, что он сейчас один. Почему-то об этом он молчит. Не врет брату - нет, конечно, как можно! - просто молчит… Просто не понимает, не хочет понимать, что это значит. Вот только пламя и не думает исчезать, разгораясь постепенно. С каждым днем все больше и больше, ярче, сильнее, болью по нервам, до сжатых зубов и шумного дыхания. Он терпит, он старается, как может. Они с братом живут в приюте. Он не один здесь, нельзя тревожить остальных; Льюис лучше всех знает, насколько важен отдых перед каждым новым днем. Только гореть одному невыносимо, до крика в собственных ушах. Льюис только зубы сжимает, он знает: почти провалился, но упрямо сопротивляется. Он должен помогать брату, он хочет быть полезным, не хочет оставлять его одного… Вот только огонь пожирает все сильнее, и старший все чаще смотрит на него встревоженно, подозревает, замечает что-то, но Льюис сопротивляется… Пока однажды…. Он открывает глаза уже в лазарете. Вокруг суетятся люди. Медсестра выглядит совсем поникшей и встревоженной, голос брата звучит как в тумане, он что-то спрашивает у кого… Льюис не понимает. Пламя разгорается резко и так сильно, что его выгибает. Он собственный хриплый крик не слышит. Даже то, как трещат его кости. Его жжет, жжет с такой силой, что хочется извиваться, а может быть, умереть. Он совсем не понимает, что это, но уже горит, горит; пламя наружу рвется столь сильно, что мальчик в кровь царапает себе грудь, там слева… Лишь бы прекратилось, только бы… И постепенно мир мутнеет... Первая искра, навсегда перевернувшая их с братом жизнь, приговор: не ему, нет, - брату… Льюису не давали дожить до пятнадцати, а он думал, что брат теперь в клетке. На почти десять долгих лет. Льюис хотел бы умереть раньше, но что-то на дне таких же алых зрачков держало в этом мире…. Хотя сейчас кажется… лучше было бы… Все изменилось: вечера, сопровождаемые его криками, бессонные ночи брата, ставшие чем-то естественным, новый приют - где-то в городе, ведь нужны были лекарства. Его бесполезность. Беспомощность. Слабость. Огонь в груди делал Льюиса обузой, а он эгоистично не мог, да и не хотел, что лукавить, что-то с этим делать. Решать так. Тогда было легче… Он все равно ничего не стоил. Сейчас не изменилось ровным счетом ничего. Только бесценное время брата было лишь зря потрачено, навсегда… Для него, для… Мир, несправедливый, издевался все больше, то давая надежду, то разбивая её вдребезги, вот только пламя не исчезало никуда... А после – чудо: появился брат Альберт! Тогда он протянул руку, и жгучий пламень извлекли из больного, истерзанного сердца…. …второй искрой стало преступление. Идеальное преступление, придуманное братом в доме Мориарти. Огонь - благодарность. Действительно символично… Красота завораживающего танца рыжих искр и взрыва…. Конец, что обречен был стать началом, трагедия, воссиявшая на весь Лондон. “Пожарище… Столь сильное пламя, всего лишь неосторожность. Нерасторопные слуги… какая жалость… ужас, кошмар…” Он, как и брат, знал, что это скажут. Да, он не был гением, но иногда видел детали незаметные, но к ситуации идеально подходящие. Дом рушится, как какой-то коробок. Там, за линией огня, крики. Их наконец заметили. Но Льюис знает: нужна еще мелочь, та самая, что сделает план брата идеальным. Люди падки на эмоции, особенно касательно детей. Взгляд его скользит по пылающим обломкам, что-то отзывается внутри; там, где раньше была агония, рождается иное, совершенно новое, не менее жгучее и яростное… Льюис выбирает всегда безупречно, его выбор всегда лучший… … - нужно идти, оно сейчас рухнет, - голос брата Альберта звучит как в тумане. Он наконец видит то, что нужно, на мгновение замирает, оценивая, словно бы представляя в голове последовательность событий, ощущения… - Льюис? - голос брата тоже приглушен… Решение уже принято. Нельзя, чтобы это был кто-то из них. Его братья важны, его братьям нельзя причинять боли. Он не простит себе этого. Не тогда, когда его жизнь - только их усилия. Не тогда, когда сам он ничего не мог, он хочет, жаждет… То, что внутри, бушует неистовой силой, распирая, переполняя. Оно становится его сутью, оно вытесняет все остальное. Льюис верит, верит настолько сильно, что от этого спирает дыхание. Дерево ложится в руку идеально, словно то было здесь для него специально. Дерево горячее, вероятно, он не уверен, не ощущает почти. Движение плавное и действительно быстрое… кожа плавится, а он лишь крепче прижимает обломок к лицу, ощущение расползается по щеке паутиной, немеет даже, разъедает… Все не важно, это правильно, он чувствует, он знает лучше, чем кто-нибудь еще. Ощущение знакомое, похожее и непохожее на то, что преследовало его бесконечными ночами, когда он, царапая собственную грудь, не хотел будить брата, но тот всегда, все равно был рядом. - Что ты...?! Кажется, голос старшего брата срывается, он переполнен нечитаемыми эмоциями, их так много, и Льюис бы разобрался, но лишь падает на колени. Он - горит. Чувство именно такое, он охвачен пламенем, и старый он сгорает вместе с этим домом и болью, сгорает навсегда, потому что он теперь может помочь, потому что он теперь… - Чтобы получить почти точный результат, - увлечение брата математикой не прошло и мимо него, который обожал слушать о цифрах, интегралах, хоть о чем угодно, - чтобы план брата удался, лучший выход - если я поступлю так. Ни один взрослый не устоит… не усомнится в словах раненого ребенка… - он сжимает кулаки, сейчас он может встать, может поднять взгляд, глядя им обоим в глаза, свободно. - И я хочу… вернуть вам двоим долг. Лу смотрит на перекошенные ужасом лица братьев и не видит всей глубины того ужаса, не замечает глубины боли, которую они пока еще не осознали, потому что ему не больно: что ему боль? Он еще пока не особенно понимает, как это - без нее постоянно внутри. Потому что ему вера застит глаза, его глаза сияют этим, искрами пламени - совершенно нового, абсолютного и столь же ужасающего. Он вызывает страх, пылающий с подпалинами на одежде, он сам протягивает руки, касаясь и обожженными еще ладонями… Но держит крепко, надежно связывая всех троих... ведь это конец - обреченный стать началом... … это приходит постепенно, незаметно, так, что сразу сложно понять, как же… “Мы всегда будем вместе, до конца… Я не выпущу твою ладонь,” - слова прекрасны, как и цели. Вот только… Все начинается просто, невинной фразой: “Все хорошо. Мы справимся”. Одиночество уже тогда плетет узлы мудреного узора. У брата есть план, у брата есть надежные союзники, у брата… Только вот Льюис не подходит совсем, чтобы стоять рядом, только он… Сначала он не понимает, сначала списывает лишь на то, что времени прошло не так много… А после молчит… Льюис учится, совсем иначе, он учится улыбаться правильно, по этикету - ничего лишнего, никаких ненужных чувств; он учится любоваться в стороне. Надежда, которую дарит его старший брат, - прекрасна. Льюис молчит и смотрит, а еще горит, но глубоко, скрывая истинные чувства ото всех, а главное - от брата. Мистер Моран не понимает, он ворчит: “Знаешь ли, ты слишком убиваешь собственные чувства”. Понимающе советует наконец рассказать, но они оба знают… И все же он слушает, ведь… …- мне кажется, ты становишься все дальше с каждым новым шагом своего плана. Он так и говорит, зябко поведя плечами, его давно уже ничего не греет - ни огонь внутри, ни пламя в камине. Льюис смотрит на ткань портьер в комнате брата так, словно видит их впервые. Слова не даются сложно, но он чувствует себя механическим, слишком далеким, и совсем не понимает, что со всем этим делать. Льюису не у кого просить совета, он… у него язык не повернется сказать кому-либо об этом, он слишком не хочет… Льюису кажется, он слишком лицемерит… - Льюис…- он это чувствует: растерянность старшего и то, как тот теряется, что ему сказать. Это причиняет боль, но Лу кажется, он заслужил; в глубине души все равно возникает протест, он хочет бороться. За те остатки близости, что ему позволены, за каждую крупицу, а еще за брата, он хочет помочь, он хочет быть полезным, он хочет… Быть рядом. Как в детском старом обещании. Он все для этого сделает… - Это все неправда, тебе кажется, не мы ли всегда вместе… - Уильям действительно в это верит - в то, что Лу не заметил совсем ничего? - … Всегда вместе, - в горле першит на этих словах, что-то царапает, рвется наружу. Может быть, он сможет? Возможно… усмешка расчерчивает губы, наверное, ему хочется смеяться. - Тогда позволь мне участвовать! - если хотя бы так он сможет защитить, он будет счастлив. - Лу, это… - голос брата и правда срывается. Возможно, не стоило об этом начинать даже, но остановиться теперь тоже невозможно. - Брат, я уже не слабый ребенок из того времени… - Льюис тон голоса не повышает, знает же, как правильно и как Уильям не любит громких звуков по ночам. Глаза на мгновение стекленеют, ведь раньше даже он был полезнее в то самое время… Горечь жжется привычным теплом уголках губ. А Уильям лишь смеется, надломлено так, с каплей отчаяния и виной даже в звуке дыхания, а после говорит про собственное эго. Льюису так хочется сделать шаг, обнять, стереть это выражение, забрать этот груз с плеч брата, младший знает: он справился бы, если бы только брат позволил. Но тот лишь говорит о решении, об идеях, о людях, на которых полагается, он добавляет: “... и на тебя тоже, конечно”. Но Лу чувствует расстояние, пропасть, такую глубокую, что от осознания хочется либо заплакать, либо умереть. Уильям говорит о мире, о прекрасном мире, добром, в котором люди - достойные, люди равноправные, люди не причинят вреда. Но Льюису мир не нужен, даже столь прекрасный. Он знает: изменить мир - дело хорошее. Вот только… А брат говорит, что он, Льюис, “не запятнан”, это вызывает усмешку и разбивает одновременно, эти слова наполняют душу массой столь противоречивых, бушующих эмоций, что кажется: вот-вот - и прольются капли из глаз. Вот только… “Если тебя нет в этом мире, то я ничего не стою”, - взгляд Уильяма красноречивее любых слов, то, что на дне его алой радужки… А Льюис кричать хочет, что готов принять его любым, что готов ношу делить, что он… Но пропасть уже слишком велика, несказанного так много, что все, что остается, - вспомнить старое обещание и улыбнуться как нужно в этой ситуации. Потому что мистер Моран сказал "слишком", потому что это все, что можно ему позволить…. Но ладонь брата на плече теплая, и Льюис счастлив… что может сжать его пальцы… … Время не помогает, что бы люди не говорили. Время делает только хуже, ранит глубже, отдаляя даже самых близких друг от друга. Оно дарит мгновения, чтобы потом забрать вечность, и самая большая глупость в том, что мгновения эти становятся ценными слишком поздно. Лу старается быть рядом, очень, но он все еще последний в списке тех, на кого брат полагается, хотя Уильям доверяет ему безгранично - кроме того, что брат не готов никому доверить то, что считает своим грехом. И с каждым новым преступлением, гениальным планом, новой надеждой (надежда, какое же завораживающе мерзкое чувство), с каждым новым днем глаза Уильяма пустеют, он ломает сам себя, ломает жестко и безжалостно. Он ненавидит то, что делает. Не идею, не людей - именно методы и кровь на своих руках, то, что въелось в его кожу и разъедает, разъедает, разъедает. Он держит это в себе слишком долго. Слишком. Лу видит и ничего не может сделать, бессилие его убивает, хочется кричать, хочется схватить брата и долго трясти, чтобы его гениальная голова забыла о таких мыслях. Лу так хочет вслух сказать: “Я приму тебя любого”, - но брату не нужно принятие, он хочет, чтоб его осудили. И даже нашел палача.... … в синих глазах Холмса огни с самого неба. Бесит, и в то же время Льюис рад: его собственное пламя лишь калечить способно, а Шерлок брату может дать понимание, это приносит облегчение и это кажется единственно верным выбором. В глазах Льюиса гаснет свет, он нарушает обещание, он отпускает свою руку, он хочет спасти брата. Льюис просит об этом Шерлока Холмса, пусть пока и не способен произнести это вслух. Пламя внутри сменяется легкой обреченностью и холодом, но он рад - это правильный выбор. И именно тогда он сгорает…. ...фатальной искрой становятся розы - темные, словно запекшаяся кровь, - и волосы как пламя на закате… В тот момент, когда бессилие и безысходность ломают последние кости, она появляется слишком удачно, чтобы он поверил в совпадения. Странная, с именем, похожим на агонию, смотрит долго, в самую душу, а после только усмехается: - Хочешь быть эгоистом? - тихо звучит ее голос, не скрытый повязкой алый глаз смеется, Льюис кажется ребенком перед ней, которой на вид не больше семнадцати. - Хочешь решить все сам? - вопросы бьют по больному, но, возможно, оттого, что долгое время решения принимал кто-то еще, тот, на чьих руках и по его вине тоже все грехи этого города, кровь, что не отмывается, вина… Льюис слишком хорошо его знает, чтобы сказать: брат вот-вот сломается. - Думаешь, в этом есть смысл? - словно мысли его читает, не отводит слишком знающего взгляда и ждет. - Хочу. - Девушка лишь улыбается его словам, наматывая на палец алую прядку… - Я могу лишь попытаться, - самый младший из братьев Мориарти смотрит на гладь реки, на то, как вода ее горит пламенем, постепенно превращаясь в кровь. - Я всегда… - почему-то перед глазами такая родная улыбка брата, обреченность и понимание в его глазах, столь родное лицо впервые за всю его жизнь вызывающее приступ боли сильнее пресловутой агонии, столь сильной.... Льюис умеет бороться с собой, умеет прятать настоящие чувства в уголках вежливой улыбки и в молчании, так что даже самые близкие не догадываются, не узнают, что боль вернулась снова. Молодой человек протягивает руку к заходящему солнцу, оно такое яркое, обжигающее, он почти ощущает; по белоснежной перчатке ползет рыжий свет. - Каждый миг, когда меня мучили приступы, когда сердце хотелось вырвать из груди, даже тогда, когда я просто смотрел в потолок лазарета в приюте… - его пальцы сжимаются, упуская светило, - я тянулся вверх всего с одним желанием: “Хоть бы это уже прекратилось!” Хотелось тогда раз и навсегда… и в то же время мне было страшно, и каждый раз, когда казалось, что я с этим один на один, брат всегда был рядом, сжимал мою холодную ладонь и с улыбкой говорил: “Я здесь. Я всегда с тобой”. - Рука молодого графа безвольно падает, он словно не замечает этого, смотрит куда-то вдаль - словно не здесь, а там, за спиной маленького Уильяма (конечно, настоящего имени его старшего брата она не знала). - Он всегда был со мной, а я только сейчас понял, что всегда был оковами, держал его в клетке необходимости заботиться обо мне… - Льюис усмехается горько. - Заставлял оглядываться назад, проверяя, успеваю ли я с ним… И с братом Альбертом также… Я хочу попробовать все исправить, хочу, чтобы они ощутили свободу, облегчение… Мир - это не череда грехов… Не тех, которые уже удержать не удается, и если есть такой шанс, я хочу его использовать… В конце концов, это сердце бьется только благодаря им, - Льюис Мориарти переводит взгляд на свою собеседницу, тот наполнен пламенем - всепоглощающим, ярким и таким завораживающим. У него взгляд человека, сделавшего выбор, того, которого ничто уже не остановит, эти глаза гипнотизируют, завораживают и заставляют трепетать, эта сила… Она такого... не ожидала, правда. - Я напишу вам историю, - бледных губ касается мягкая улыбка. - Захватывающую и долгую… - закатное солнце бросает на алые волосы последний блик. Начало и конец, трагедия… а может быть, надежда… С рассветом жизнь продолжается. “... можно ли это назвать предательством? Когда пламя внутри человека разгорается так, что сжигает все вокруг? Когда уничтожает и ценное, и бесценное? Можно ли...” … Льюис всегда выполняет работу безупречно, будь то любая хозяйственная мелочь или же ограбление тайников старшего брата. Он заберет оттуда все: планы, доказательства, даже письмо, приготовленное Холмсу. Льюис лишь грустно улыбнется. Исчезнет взрывчатка из подвала, исчезнут канистры из комнаты Альберта. Взгляд алых глаз задержится на фото, на мгновение он пожалеет лишь об одном… Но… Он задержится только в саду, на мгновение, ласково проводя по стеблям срезанных уже давно роз, на столе в теплице останется белый прямоугольник, здесь больше не будет огня, он больше не будет терзать семью Мориарти, хватит. Достаточно с них пламени... достаточно мучений… Может, Холмс найдет иной путь, кто знает… Дверь скрипнет в последний раз, а он подумает, что стоило смазать… Через день Вестминстер взлетит на воздух, ярким завораживающим танцем рыжих искр и взрыва, через день люди увидят истинного врага, на мгновение. Злодей и его безумная улыбка. В бликах пожара, в яркой радуге, на осколках былого. Весь Лондон узнает, что маска бывает сделана куда более искусно, чем настоящее лицо человека. Всего двадцать четыре часа - и люди совершенно иначе взглянут на старших Мориарти… “В конце концов, он был приемным...”, “...лжец, ни благодарности, ничего святого”, “как можно было оклеветать такого человека, как господин Уильям?..” - скажут потом, вздохнут и посочувствуют, забудут свой страх, забудут, как хаяли. Всего двадцать четыре часа - и в поместье Мориарти ворвется растрепанный Шерлок с письмом в руке и громкими криками. Шерлок, который будет трясти Уильяма за грудки, доказывая в принципе никому не нужные истины. Шерлок, который пообещает бдить и лишь в конце своей пламенной речи спросит про записку. Абсолютную и нелогичную, ту, которой не должно бы существовать, но также идеально похожую на ту, что Уильям найдет ранее. Как два идиота или гения, они проберутся на пепелище и найдут следы… путающие, непонятные, доказывающие, что тот самый человек был здесь, а после… Взлетел? Испарился? Они найдут лепестки роз, темных, как засохшая кровь, обязательно найдут и тень в толпе, слишком похожую, слишком далекую… Все слишком запутается, останется только лишь выбирать дальнейший путь. Начало или конец? На белом клочке бумаги: “Catch me if you can. Brother.” Подписанное большой и перечеркнутой “М”. Это лучшая история.