Гинкго и море

После многолетнего противостояния джонка императорского флота наконец-то взята на абордаж. Вэй Усянь невероятно гордится собой — это первая в истории победа над адмиралом Лань Ванцзи. А ведь у того немало врагов: его одинаково сильно ненавидят как пираты, так и сослуживцы — за сменившие друг друга десятилетия враждующие стороны уяснили, что любое благородство растворяется в звоне монет, будто дым папирос в штормовых ветрах, и не были готовы столкнуться с искренним желанием искоренить зло. — Вэй Ин! Тебе не уйти от правосудия! — Нет, Лань-гэгэ, это тебе от меня больше не уйти, — игриво подмигивает Вэй Усянь. Пытается опереться на фальшборт, чтобы покрасоваться, но поскальзывается на влажных деревянных досках. А ведь это было его любимое маслянистое вино «Липкий матрос»! Если кто-нибудь изобретет кувшин, способный пережить меткость Лань Ванцзи (мушкет у него отобрали прежде, чем тот успел оставить в Вэй Усяне несколько нежелательных отверстий), получит взамен толстый кошелек! Сомнительные заигрывания не производят особого впечатления на Лань Ванцзи. В его молчании так много осуждения, что у Вэй Усяня мурашки пробегают по пояснице, а рука тянется к висящей на поясе фляге. Фляге, которую никто не наполнил с утра, ведь «пить вино из кувшина намного вкуснее». Вэй Усянь жестом подзывает к себе Вэнь Нина, неловко переминающегося с ноги на ногу чуть в стороне. С пиратской жизнью тот справляется из рук вон плохо, хотя родственники и слуги свергнутого императора Вэнь Жоханя поселились на Илине¹ уже давно. — Проводи скорее Лань Чжаня. Ему нужно отдохнуть. — В к-камеру?.. — Где же твое гостеприимство? — смеется Вэй Усянь, похлопывая Вэнь Нина по плечу. — Все-таки мы с Лань Чжанем знакомы целую вечность. — К-капитан, у нас н-не осталось свободных… — Ты прав! Для такого важного гостя не подойдет обычная каюта… Подготовь для него самую просторную — мою! — Мне не нужна отдельная каюта. — О чем ты говоришь, Лань Чжань? Разве я могу засунуть тебя в камеру после всего, что между нами было? — Не было. — Ах, Лань-гэгэ, ты разбиваешь мне сердце! Теперь мне нужно найти лекарство от печали… — Попробуйте «Улыбку императора», ее уже отнесли на камбуз, — радостно подсказывает Вэнь Нин, но тут же осекается, виновато оглянувшись на Лань Ванцзи. — Отличная идея! Увидимся позже, Лань Чжань! Сбежав от них, Вэй Усянь идет прямиком за «Улыбкой императора». Он не планирует возиться с пленными или с другим захваченным грузом. Знает, что обо всем позаботятся вместо него.

***

Лань Ванцзи отмечает, что Илин не слишком отличается от императорской джонки, но каюта Вэй Усяня и его собственная совершенно не похожи. Дело даже не в хаосе — в расположении оберегов чувствуется определенная закономерность, — а в атмосфере ирреальности. Словно все это принадлежит не самому неуловимому пирату эпохи, а шаману, давно утратившему рассудок. Ситуация в целом тоже из ряда вон. Лань Ванцзи был готов попасть в плен, но, сидя на мягком одеяле в приятном полумраке, он чувствует лишь напряжение и стыд. Как он посмотрит в глаза своей команде? Что еще выкинет Вэй Усянь? Пытаясь разгадать чужие замыслы, Лань Ванцзи в очередной раз терпит поражение. Вэй Усянь, словно возникнув из ниоткуда, плюхается на койку и пьяно ластится, рассыпаясь в комплиментах. Перебирает пальцами складки его ханьфу и прижимается губами к воротнику. Пакостно хихикает, разглядывая оставшийся на белой ткани зеленый отпечаток — губная помада уже давно стала неотъемлемой частью пиратского образа Вэй Усяня. (И частой гостьей возмутительных эротических рассказов.) — Убожество, — вспыхивает Лань Ванцзи, силясь выпутаться из цепких объятий. В честном рукопашному бою он бы победил, но усталость и эффект неожиданности сделали свое дело. — Сгинь! — Мое сердечко, Лань Чжань, оно ведь только перестало болеть, — ноет Вэй Усянь и прижимается крепче. Близость опьяняет сильнее вина. Лань Ванцзи старается не думать, не чувствовать, но нежный цветочный аромат «Улыбки императора» щекочет ноздри, а челка Вэй Усяня — кожу. Сосредоточиться на висящем у койки ловце снов не получается, сколько бы он ни пытался — даже хваленая солдатская стойкость отступает перед непристойными мыслями, настойчиво лезущими в голову. Вэй Усянь — рядом. Не насмешливо щурится, стоя на палубе сбегающего Илина, а утыкается ему в шею, бормоча что-то неразборчивое. И с каждым проведенным вместе мгновением Лань Ванцзи влюбляется все сильнее. — Лань Чжа-а-ань, — тянет вдруг Вэй Усянь, отстраняясь, — я красивый? Взгляд невольно скользит по нему: волосы растрепаны, некоторые пряди украшены нефритовыми бусинами, глаза хитрые, щеки пунцовые, а зеленая помада манит сильнее прежнего — хочется страстно, жадно сцеловывать ее, размазывая по лицу. Зажимать Вэй Усяню ладонью рот, чтобы не сгореть от вожделения, и вновь льнуть губами к губам. Но уже мягче, нежнее. Едва ощутимо касаться пигмента кончиками пальцев. Целовать, целовать, целовать. Когда их разделяло море, Лань Ванцзи с особым трепетом представлял солоноватые губы Вэй Усяня, а сейчас, когда между ними лишь порядочность одного человека, он не может позволить себе нечто большее, чем все те же дразнящие фантазии. — Крайнее убожество, — отвечает он наконец. И безжалостно выгоняет Вэй Усяня из каюты.

***

Цзян Чэн сжимает в руках хлыст, который ему не терпится испытать в деле. Но к своему недовольству он пятый месяц подряд не может выловить Вэй Усяня в бескрайнем море — Илин быстрее и маневреннее, чем его торговая джонка. — А-Чэн, вы не должны ссориться каждый раз, когда видите друг друга, — качает головой Цзян Яньли. — Нужно же кому-то его воспитывать, — ворчит Цзян Чэн, но все же убирает хлыст за пояс. — У матушки так и не получилось, чем твои методы лучше? — Может, не лучше, но уж точно душевнее — я ему ноги переломаю!.. Как ты, кстати? Не тошнит? — Все в порядке. Морской ветер идет малышу на пользу… И не надо так смотреть, я не собираюсь рожать прямо сейчас! — Мы можем вернуться домой. — Я хочу увидеть его, а-Чэн! Он ведь даже не знает о моей свадьбе, о малыше… — Шицзе, ты слишком сильно любишь этого засранца! Великий пират? Ха! Сбежал как последний трус, забыв об обещании заботиться о торговом союзе вместе со мной! И из-за чего? Испугался Принцессы! А в ней-то росту не больше одного чи² было! — Ты любишь его не меньше. Цзян Чэн мрачно усмехается, но не спорит — он и правда многое бы отдал, чтобы вернуть Вэй Усяня. Вот только того сначала нужно было поймать. Поймать и хорошенько выпороть. — Он ни разу меня не выслушал! — жалуется Цзян Чэн. — Даже не знаю, с чем это может быть связано, — смеется Цзян Яньли. — Уж точно не с твоими попытками поучать его…

***

Крона высокого дерева гинкго напоминает солнце. Цзинь Гуанъяо прижимается лбом к морщинистому стволу, и у Лань Сичэня дух захватывает от увиденного. Императорский сад прекрасен, словно морок. Цзинь Гуанъяо — прекраснее, он и впрямь Сын Неба — упасть бы к его ногам и прижаться губами к подолу ханьфу. — Давний друг, лишь ты знаешь, как тяжела была доля моей матушки. Ты вырос большим, сильным деревом лишь потому, что слезы напитали твои корни. Мы оба тянулись вслед за горем — теперь прекраснее тебя нет на свете, а я… Я исполнил мечту матушки. Стал тем, кем она всегда меня видела. Она одна. Ты столько колец нарастил за эти годы, а я — не меньше. Улыбки, лесть, притворство — чего только не было... Лань Сичэнь почти не дышит. Слушает, слышит звенящую от натуги, полную тоски душу Цзинь Гуанъяо — уже не боготворить, укрыть его тянет от целого мира, беречь как зеницу ока.

***

Цзинь Гуанъяо, погруженный в свои мысли, отступает от дерева и спотыкается о массивный корень. Оказавшись на земле, он пугается прикосновения чужих рук к спине и предплечью, мелькнувших перед глазами пальцев, что ловко вытащили желтый листок из его волос. — Вы в порядке? Не ушиблись? Цзинь Гуанъяо растерян: подглядывать за императором — преступление, прикасаться — тем более, но склонившийся над ним человек не вызывает желания оттолкнуть. Смотрят они друг на друга долго, неотрывно, застыв во времени. Цзинь Гуанъяо приходит в себя первым. Хватается за протянутую руку, встает и едва не заваливается обратно. — Как вы сюда попали? — Я пришел на встречу, как и было назначено. — А, Лань Сичэнь, — припоминает Цзинь Гуанъяо, сжимая чужую ладонь. — Из министерства аттестаций. — Прошу прощения за неожиданное появление. Я не собирался подслушивать или пугать вас. — Так вы еще и подслушивали? — хмурится Цзинь Гуанъяо. Он терпеть не может любопытных, но трудно злиться на того, кого держишь за руку. На того, кто за неловкую первую встречу проявил больше заботы и внимания, чем родители за всю жизнь. — Мне нет прощения, я не только… но и… — Лань Сичэнь опускает взгляд на их переплетенные пальцы. Цзинь Гуанъяо понимает, что это никуда не годится — за столь сильное неуважение даже казнить мало. Но он сам хватается за Лань Сичэня, как за спасительную соломинку. Впрочем, помиловать или нет — он решит позже. Отрубить кому-то голову дело плевое, но спешки не терпит. — Обнимите меня. — Что?.. Лань Сичэнь выглядит крайне глупо в своем смущении, и Цзинь Гуанъяо тихонько фыркает. — За плечи. Я не дойду сам. — Могу ли я… Знаю, предлагать подобное неслыханная дерзость, но все же… могу я отнести вас на руках? Дерзость и в самом деле неслыханная. Предложение настолько нелепо, что Цзинь Гуанъяо от неожиданности соглашается, но понимает это лишь тогда, когда земля уходит из-под ног. — Какие это цветы? — вдруг спрашивает он, вдыхая аромат, притаившийся в складках белого ханьфу. — Цветы? — Лань Сичэнь оглядывается по сторонам. В императорском саду причудливые растения на каждом шагу — не так-то просто понять, о чем именно идет речь. — Какие, Ваше Величество? Цзинь Гуанъяо улыбается уголками губ. — Вы пахнете цветами. В своем саду я посадил немало растений, но этот аромат мне незнаком. — Магнолии. Я каждое утро жгу благовония для медитаций. И был уверен, что... — Я подожду здесь, пока боль не стихнет, — прерывает его Цзинь Гуанъяо. Он не имеет ни малейшего желания становиться героем сплетен. — Если, конечно, вы цените свою жизнь. Лань Сичэнь помогает ему устроится на каменной скамье и преклоняет колени. — Встаньте. Надеюсь, произошедшее останется между нами, — Цзинь Гуанъяо крепко сжимает его запястье — в этом нет необходимости, но удержаться невозможно. — А теперь идите. За время вашего отсутствия в министерстве, должно быть, накопилось немало дел.

***

Цзян Чэн готов вытерпеть многое, когда дело касается Вэй Усяня, но видеть того в компании Лань Ванцзи уже слишком. Да и какому нормальному человеку пришло бы в голову притащить на семейный ужин адмирала флота?! Тем более на Илине! — Вэй Усянь! Как это все понимать?! Снюхаться с императорским псом перебор даже для тебя! — Цзян Чэн, о чем ты? — Вэй Усянь с видом искреннего недоумения всплескивает руками. И заключает Лань Ванцзи в пылкие объятия. — Мы с Лань Чжанем давние друзья! — С каких пор ТАКОЕ называется дружбой? — рычит Цзян Чэн, хватаясь за хлыст. — Я из тебя всю дурь выбью! — Лань-гэгэ, на помощь! Только ты можешь меня наказывать!.. Лань Ванцзи отталкивает от себя Вэй Усяня, но все же подается вперед, закрывая его собой. — Да что тут творится?! — Ты скажи, если мы не вовремя, — вмешивается Цзян Яньли. Утягивает Цзян Чэна обратно за стол и, поймав взгляд Лань Ванцзи, словно невзначай проводит пальцами по воротнику своего ханьфу. Ободряюще улыбается ему. А затем — Вэй Усяню. Лань Ванцзи дергается, отыскав свое отражение в бокале, однако равнодушие не сходит с его лица. От такой наигранной, пресной невозмутимости у Цзян Чэна сводит челюсть, но именно полный бесстыдства и самодовольства взгляд Вэй Усяня становится последней каплей его терпения. — И ради этого ты бросил семью?! — Ничего я не бросал… И вообще, чем мы с Лань Чжанем занимаемся, никого не касается! Ты мне тут не указ! — Не указ?! — вскидывается Цзян Чэн. Еще немного этого фарса, и он сам сдаст Вэй Усяня императорским псам. — А о нас ты подумал?! Да матушка поседеет, когда обо всем узнает! — Если узнает, — поправляет его Цзян Яньли. — Не волнуйся, а-Сянь, мы поддержим любой твой выбор. — Вот именно! Мы никогда тебя не… Что?! — Шицзе… — глаза Вэй Усяня наполняются слезами, а сидящий подле него Лань Ванцзи даже не моргает. — Ты одна меня всегда принимала… — Я рада за вас и теперь могу ни о чем не беспокоиться. Присмотрите за ним, молодой господин Лань. — Шицзе верно говорит! Ты должен хорошо обо мне заботиться, гэгэ! — Мгм. — Цирк… — шипит Цзян Чэн, но все же утыкается в свою тарелку. Спорить смысла не видит, раз даже Цзян Яньли одобряет столь возмутительные отношения. — Почему в этой каше одни водоросли?! — Это все Вэнь Цин! Я ей говорю: сколько можно, я скоро сам водорослью стану! А она: полезно, ешь. Всех ребят против меня настроила! Представляешь? — ябедничает Вэй Усянь, с каждым новым словом распаляясь все сильнее. Словно ему снова десять и он просит Цзян Чэна переломать ноги соседским мальчишкам, ведь они спускают на него собак, когда проходят мимо. — Даже тебя бы она построила! Решено, пусть едет с вами! Не могу больше на эти водоросли смотреть… — Вэй Усянь! — грозно сдвигает брови Вэнь Цин, подошедшая к столу в середине отчаянного монолога. — Я же пошутил! Скажи ей, Лань Чжань! Я не настолько ненавижу Цзян Чэна, чтобы женить его на… Ай! — Давно моих игл не видел? Вэй Усянь заметно тушуется, вновь ныряя за Лань Ванцзи. — Дева Вэнь, — вмешивается тот, но свою мысль не заканчивает — слишком уж красноречивый взгляд Вэнь Цин бросает на отпечаток губной помады. — Шицзе! — жалобно пищит Вэй Усянь. — Это было невежливо, а-Сянь, — качает головой Цзян Яньли. А затем ласково обращается к Вэнь Цин. — Он сам не знает, что говорит. — Неважно. Я принесла вам немного трав в дорогу. — Большое спасибо. Если вы все же решите поехать с нами… — В этом нет необходимости. Цзян Чэна Вэнь Цин даже взглядом не удостаивает. И тот раздраженно хмыкает, всем своим видом показывая, что с самого начала не собирался брать ее в жены. Пусть она красивая, но с таким характером… Нет, у них в семье и так две властные женщины, больше он попросту не выдержит.

***

До Вэй Усяня не доходит, почему все ведут себя странно. Ладно Цзян Чэн, тот всегда буйный, или Цзян Яньли — в ее положении перепады настроения неизбежны, — но какая муха укусила непробиваемого Лань Ванцзи? Мало того, что он смотрит не прямо, как обычно, а исподлобья, краснеет и дергается без каких-либо причин, так еще и защитил его перед всеми! Впрочем, у Вэй Усяня с пленниками по-другому не бывает. В клетке только один настоящий — Сюэ Ян. Слишком уж рьяно тот пытался посеять смуту — не прошло и двух недель с тех пор, как его взяли на Илин в качестве юнги, когда он впервые осмелился напасть на Вэй Усяня. Тогда все списали на крепкое вино, но на этом странности не закончились, а потому Вэнь Цин заперла его от греха подальше. — Лань-гэгэ, ты поможешь мне? — в который раз канючит Вэй Усянь, цепляясь за Лань Ванцзи, но тот лишь отодвигается, увеличивает дистанцию между ними. — Пожалуйста! Если я передам Сюэ Яна судье сам, нас запрут в одной камере!.. — И поделом. — Лань Чжань! Ты же обещал заботиться обо мне… Неужели, ты играл с моими чувствами? Ах, как жить дальше, зная об этом?! Лань Ванцзи, не дослушав, начинает идти прочь. А ведь Вэй Усянь использовал на нем свою лучшую технику — умоляющий взгляд вкупе с жалобными интонациями! Из-за нее даже строгая Вэнь Цин иногда оттаивает и убирает водоросли из его тарелки! Что уж говорить про остальных. На полпути к капитанской каюте Лань Ванцзи неожиданно останавливается. Идущий следом Вэй Усянь не успевает затормозить и врезается в него. Нервно, тщетно пытается оттереть с налобной ленты, длинные концы которой ниспадают по спине, очередное зеленое пятно. Лань Ванцзи отступает и оборачивается. — Почему я? — Лань Чжань, мне больше некого попросить! — Тебе никто не отказывает. — Да кто поверит в эти россказни? — закатывает глаза Вэй Усянь. — Хотя девицы в порту мне и правда проходу не дают… ха-ха… — Вот и проси своих девиц, — отрезает Лань Ванцзи. Вэй Усянь хватается за него, не давая сбежать — так просто сдаваться он не собирается. — Вэй Ин! — Ну же, Лань Чжань, не будь злюкой, — кокетливо играет бровями Вэй Усянь. И едва не заваливается на палубу от резкого рывка в сторону. — Неужели ты всех пойманных преступников скидываешь на хрупкие женские плечи? — упрекает он. Лукавит в этот момент, ведь девушки, с которыми он успел познакомиться в порту, опаснее любого из них. — У тебя есть команда. — И за каждого из них назначена награда! Я не позволю им рисковать жизнью из-за меня! Пирату добиться правосудия невозможно, а тебе бы это ничего не стоило. Но раз гэгэ совершенно не волнует моя судьба… — Вэй Усянь выдерживает драматическую паузу и отходит. — Придется снова рассчитывать только на себя. — Волнует, — неожиданно для него отзывается Лань Ванцзи. И голос его звучит непривычно, обдает жаром. Заставляет шагнуть навстречу. — Я помогу тебе, Вэй Ин. Лань Ванцзи крепко прижимает Вэй Усяня к себе, и сейчас им обоим жизненно необходимо, чтобы мгновение длилось вечно.

***

— Я правильно понимаю, что Капитан Илина взял вас в плен и, не потребовав ничего взамен, высадил в ближайшей гавани? — с улыбкой уточняет Цзинь Гуанъяо. Его голос звучит обманчиво мягко, но Лань Сичэнь, сопровождающий Лань Ванзци, напрягается, чем удивляет сам себя — о милосердии последнего императора династии Цзинь (наследник престола убит, императрица сопровождает его на небеса, а сам Цзинь Гуанъяо дал обет безбрачия) слагают легенды, да и сладостная дымка воспоминаний об их встрече в саду все еще распаляет воображение. Лань Ванцзи на вопрос не отвечает, и Лань Сичэнь выходит вперед. — Прошу наказать меня за то, что не воспитал младшего брата должным образом… Ванцзи хороший ребенок, он не стал бы ничего утаивать. — Мне кажется, называть адмирала императорского флота хорошим ребенком несколько… неверно, — смеется Цзинь Гуанъяо. — В любом случае, истории о вашем брате дошли до дворца и его чистые помыслы не вызывают сомнений. Однако Капитан Илина той же чистотой помыслов похвастаться не может, и я бы хотел знать, что он замышляет, — Цзинь Гуанъяо переводит взгляд на Лань Ванцзи. — Чтобы не подвергать опасности страну, флот и, в частности, вас, адмирал. — Вэй Усяню меня не обмануть. А если попробует, я сам доставлю его к судье. — Вы хотели сказать, что отправите Капитана Илина под трибунал, вне зависимости от его дальнейших действий? — Мгм. Лань Сичэня передергивает от всей той дерзости, всего несогласия, что таится в простом и коротком ответе Лань Ванцзи. Он всматривается в лицо Цзинь Гуанъяо — верх бесстыдства разглядывать императора, но Лань Сичэнь в который раз не замечает своей оплошности. Не обнаружив признаков надвигающейся бури (вообще никаких отголосков эмоций), он сглатывает застывший в горле ком — другие не знают Лань Ванцзи так же хорошо, как он. Но что, если Цзинь Гуанъяо понял, пусть и не подал виду? Заподозрил сговор с Вэй Усянем? — Хорошо, что мы единодушны в этом вопросе, адмирал. Можете быть свободны, — Цзинь Гуанъяо закрывает глаза и откидывается на спинку трона. — А вам, министр, придется задержаться. Я не забыл об обещанном наказании. Лань Ванцзи хмурится, явно не желая, чтобы за его непочтительность нес ответственность кто-то другой, но Лань Сичэнь жестом останавливает его — не вмешивайся, Цзинь Гуанъяо сменит гнев на милость. Лань Ванцзи молча кланяется и покидает тронный зал. Возможно, сегодняшняя покорность убережет его от бед. Даже если самого Лань Сичэня казнят.

***

Во дворце Лань Ванцзи некомфортно. Все здесь сияет золотом: императорские одежды, убранство, витиеватые речи чиновников. Но в этом нет ни цяня³ истинного богатства. А у Вэй Усяня, напротив, есть самое настоящее, самое важное сокровище на свете — человечность. Лань Ванцзи раньше заблуждался на его счет, но время, проведенное на Илине, расставило все по своим местам. Он видел, как смеются «взятые в плен», пока вино льется рекой; как «жадный до трона племянник Вэнь Жоханя» только и делает, что беспокоится, не укачивает ли кого, все ли сыты и довольны; как благодарят Вэй Усяня спасенные им люди. Из задумчивости Лань Ванцзи выдергивает ощущение опасности. Он отходит за ближайшую колонну, и не зря — Сюэ Ян, которого он лично передал в руки судье Сяо Синчэню, свободно разгуливает по дворцу вместо того, чтобы кормить крыс в темнице. Проследить за ним — дело чести. Лань Ванцзи идет за Сюэ Яном прямиком до императорского сада, куда они попадают без особого труда, ведь стража отсутствует. В голову лезет неуместное: Вэй Усяня бы восхитила подобная авантюра. В саду царит умиротворение. Он не похож на поля, пострадавшие от яростной засухи — растения здесь не знают жажды, не терпят лишений, и любое из них живет лучше, чем тысячи голодающих подданных. Лань Ванцзи прячется в густых зарослях. Тоненькие зеленые усики задевают его лицо, напоминают прикосновения прядей Вэй Усяня. Хочется сбежать, смахнуть наваждение, но ему остается лишь терпеть. — Где он там застрял? — кривится Сюэ Ян, мстительно втаптывая в землю цветок с нежно-голубыми лепестками. Он постоянно оглядывается, нервничает, но все же ждет. И Лань Ванцзи вместе с ним.

***

Цзинь Гуанъяо любуется Лань Сичэнем: он удивительно безмятежен, почтителен, верен. Наказывать его не хочется, приласкать — очень. Но это невозможно. Разве что в личных покоях или саду, где их не застанут слуги (хотелось бы верить, что болтунов во дворце не осталось, но никогда не знаешь наверняка). — Подойдите ко мне. Лань Сичэнь делает ровно один шаг. Цзинь Гуанъяо в ответ приподнимает брови. — Ближе, — приказывает строго, выражая нетерпение. И едва сдерживает рвущуюся наружу нежность. Лань Сичэнь неуверенно поднимается по ступеням и замирает перед столиком — последней видимой границей между ним и троном. Заходить дальше — верная смерть. Цзинь Гуанъяо пододвигает к нему поднос с виноградом, придерживая длинный рукав ханьфу свободной рукой. — Ваше наказание, — поясняет он, проводя пальцами по ножке грозди. Лань Сичэнь следит за его движениями, словно зачарованный. Цзинь Гуанъяо нравится, как он смотрит. Нравится сильнее, чем что-либо еще. С тех пор, как вскрылась правда о происхождении императрицы, он впервые чувствует себя счастливым в присутствии другого человека. — Ваше Величество… — Во дворце неспокойно. Кто только не желает мне зла? Каждый день наполнен заботой о народе, но люди темны и готовы отгрызть кормящую их руку. Министр, вам прекрасно известно, что пираты грабят торговцев и убивают рыбаков, а жадные до денег аристократы истязают простой народ. Мы с вами делаем все возможное, чтобы отвести беду, но что в итоге? Кого винят во всем? Кого пытаются уничтожить? — Виноград отравлен?.. — Человек, проверявший мою еду, умер этим утром. И вам придется заменить его. Цзинь Гуанъяо знает наверняка — никакого яда нет. То, что его в очередной раз пытались отравить — чистая правда, вот только недостатка в подчиненных он никогда не испытывал. Лань Сичэнь выглядит несколько бледно, когда кладет в рот крупную ягоду. Видеть его таким — чистейшее удовольствие. Доверчивый, преданный, невероятно обеспокоенный... Цзинь Гуанъяо готов поспорить, что волнуется тот вовсе не о себе. — Каков виноград на вкус? — Кажется… нормальный? — Разумеется, его проверяли специально обученные люди, — смеется Цзинь Гуанъяо. — Вы и правда думали, что злоумышленники могут легко проникнуть во дворец? — Вы меня обманули, — смущенно улыбается Лань Сичэнь. — Надеюсь, вы простите мне эту шалость, ведь даже императору непросто постоянно оставаться серьезным. К тому же до меня дошли слухи, что господин Лань из министерства аттестаций неплохо разбирается в винограде. И в качестве извинений я отправлю в ваше поместье несколько цзиней⁴ ягод. — Я не посмею принять столь щедрый дар. — Нет. Вы не посмеете его не принять.

***

Сюэ Ян выглядит как злобный еж, решивший нашкодить в любимом саду своего хозяина. Топчет лен, который Цзинь Гуанъяо высаживал с особым усердием, пыхтит, словно это дает ему силы для новых разрушений. — Чэнмэй, достаточно. — Ваше Величество, — ощеривается Сюэ Ян, и, поклонившись, послушно отходит в сторону. В его поведении нет подобающей почтительности, но и неуважения — тоже. Цзинь Гуанъяо знает: быть его врагом или любовным интересом неприятно и хлопотно. И отлично балансирует между симпатией и равнодушием. Конечно, Сюэ Яну нечего противопоставить дворцовой страже, но их тайные встречи должны всегда оставаться таковыми. — Я не хотел заставлять тебя ждать. Надеюсь, — Цзинь Гуанъяо обводит взглядом клумбы и тонко улыбается, — ты не успел заскучать, пока меня не было. — В императорском саду разве заскучаешь? — фыркает Сюэ Ян. — Глаз не оторвать от всех этих сорняков. — Приятно знать, что тебе не чуждо созерцание. — Да пошло оно! Я, кстати, выяснил, что наследника прячет Вэй Усянь. Убью двух зайцев одним выстрелом, и ты снова будешь спать спокойно. — Вот твоя награда, Чэнмэй, — Цзинь Гуанъяо ловко вытаскивает из рукава пухлый кошель и кидает его Сюэ Яну. — Это все? Ваше Величество, на мою долю выпало столько тягот, пока я был в плену у великого и ужасного Капитана Илина… — Когда закончишь дело, получишь щедрую награду. Разве я хоть раз тебя разочаровывал? — И Сяо Синчэня... Он мой. — Можешь делать с ним все, что пожелаешь, — соглашается Цзинь Гуанъяо. — Стража не станет вмешиваться. Сюэ Ян удовлетворенно хмыкает, взвешивает в ладони кошель и прячет его за поясом. Образ безжалостного убийцы ему невероятно идет. Цзинь Гуанъяо на мгновение засматривается, но тот исчезает прежде, чем успевает рухнуть их обоюдное безразличие.

***

Цзян Яньли знает, что нужно оставаться в комнате. Ребенок на подходе (Жулань, его зовут Жулань — щелкает в голове), а ей нельзя нервничать и напрягаться. Кто примет роды, если в этом унылом городке даже нет лекаря? Кто позаботится о них, если что-то пойдет не так? Вэй Усянь сильный. Цзян Чэн ему не уступает, а с ними еще Лань Ванзци и Вэнь Нин. Разве нужен кто-то еще? Разве вместе они не справятся с горсткой охотников за головами, пытающимися заманить их в ловушку? Цзян Яньли знает — она будет только обузой, но сердце отчего-то не на месте. — Не могу, — выдыхает она. Вскакивает. Начинает лихорадочно метаться в поисках оружия. Не находит ничего стоящего и выбегает из таверны. — Прости, дорогой, — шепчет своим воспоминаниям. Обеспокоенное лицо мужа стоит перед глазами, и она чувствует вину. Безмерную, тяжелую. Если что-то случится… Цзян Яньли отмахивается от тревожных мыслей. Некогда, незачем думать об этом сейчас. Она уже все решила. — Дождись меня, а-Сянь… От ее беспокойства Жулань, кажется, начинает пинаться сильнее прежнего — ударяет своими крохотными ножками в такт холодным дождевым каплям. — Потерпи, малыш… Все будет хорошо, обещаю… На пристани воняет тухлой рыбой. Повсюду расклеены плакаты, где указана награда за голову Вэй Усяня. Цзян Яньли срывает каждый их них, повторяя: «Не похож, как же хорошо, что не похож». Шум она слышит издалека. Спотыкается, бежит к его источнику. Разобраться не успевает, но сразу же замечает дуло, направленное на Вэй Усяня. — А-Сянь! — кричит, и голос звучит предательски слабо. Цзян Яньли не думает сейчас ни о муже, ни о Жулане, ни о родителях с Цзян Чэном. Их словно не существует. Есть только Вэй Усянь, живой и здоровый — она смогла, закрыла его собой, сберегла. — Шицзе! — долетает до нее с двух сторон. Цзян Чэн подхватывает ее. Цзян Яньли чувствует тепло — оно не задерживается в слабеющем теле, стекает вместе с дождем. Зрение сужается, меркнет, но она еще видит страшное лицо Вэй Усяня. Видит, как он разворачивается, выхватывает из рук Лань Ванцзи мушкет и стреляет в Сюэ Яна, пойманного Вэнь Нином. Снова. Снова. И снова. От этого безобразного зрелища больнее, чем от собственных ран. Цзян Яньли нестерпимо плохо. Хочется кричать, плакать. Умолять небеса, чтобы скорее забрали ее к себе. Но сил хватает лишь на короткую фразу, полную горечи и надежды: — Мой малыш… Жулань…

***

Вэнь Цин упаковывает Жуланя в хлопковое одеяло и кладет в корзину, которую оставляет на чистый участок пола. Зашивает Цзян Яньли живот. Омывает ее. Лекари часто видят покойников, но смотреть на мертвых близких все равно невыносимо. Пусть они встретились недавно, но Вэй Усянь с такой нежностью рассказывал о Цзян Яньли, что ее невозможно было не полюбить. — Жулань в порядке, он будет крепким и здоровым мальчиком, — шепчет Вэнь Цин, склоняясь над койкой, на которой лежит Цзян Яньли. Она не пытается сдержать слез. Здесь, без свидетелей, можно плакать и горевать сколько угодно. Это ей необходимо, ведь потом придется быть сильной ради Вэй Усяня. — У него твои глаза. И, я уверена, твоя храбрость, — Вэнь Цин прикусывает нижнюю губу, стараясь не всхлипывать громко. Не хочет беспокоить тех, кто остался снаружи. — Вэй Усяню повезло с сестрой. Спасибо, что спасла его. И прости, что я не смогла сделать того же для тебя… Вэнь Цин одевает Цзян Яньли в нежно-розовое ханьфу — единственное, что хоть немного напоминает похоронную одежду. Думает, что Вэнь Нин уже должен был нарезать ритуальные деньги, чтобы устроить достойные проводы. Что сейчас творится с Вэй Усянем, ей даже представить страшно. До встречи с ним она едва не потеряла Вэнь Нина и все еще просыпается по ночам от собственного крика. — Пойдем. Пора знакомиться с дядями. Вытерев лицо, Вэнь Цин берет корзину с Жуланем и выходит из лазарета. Она еще не знает, что тучи на небе сгустились, что Цзян Чэн сбежал на шлюпке, решив отправиться во дворец и отомстить за смерть Цзян Яньли, а Вэй Усянь, не предупредив никого, ушел вслед за ним.

***

Лань Сичэнь сам не знает, чего он ждет от Цзинь Гуанъяо. Исповеди? Раскаяния? А может, жаждет найти всему достойное объяснение или вернуть солнечный свет, которым наделил его образ в своей душе? Что изменит их разговор? В лучшем случае, получится вымолить прощение для Лань Ванцзи, запертого в императорской темнице вместе с Вэй Усянем, в худшем — Лань Сичэнь отправится на эшафот вместе с ними. — Вы все сказали? — устало спрашивает Цзинь Гуанъяо. Крона гинкго, рядом с которым тот стоит, напоминает золото, как и в день их первой встречи, но свет, отражающийся от ханьфу и листьев, кажется холодным. — Если нет, продолжайте. Потом наступит мой черед говорить. Лань Сичэнь перебирает в уме события последних лет, но ничего предосудительного в памяти не всплывает. С каким бы сомнением Лань Ванцзи ни относился к Цзинь Гуанъяо, тот действительно заботится о своем народе. Да, его сад ухожен, но не только он: по всей стране неустанно возводятся оросительные сооружения, идет борьба с коррупцией, засухой и голодом —политическим ориентиром Цзинь Гуанъяо год за годом остается благо других людей. — Позвольте помочь, — холодно улыбается тот. — Я безжалостно избавляюсь от всех своих врагов. Они могут не вызывать опасений у вас, как не вызвал поначалу виноград на моем столе. Но виноград легко проверить на яд, а людей — нет. Они могут пройти множество испытаний, демонстрируя свою верность, а затем ударить в спину. Такова человеческая натура. Но вы знаете об этом и без меня. Лань Сичэнь холодеет. Он не ставит под сомнение власть Цзинь Гуанъяо, не пытается его предать, но, кажется, тот слышит именно это в его словах, видит в его пустых ладонях занесенный для удар меч. Но все не так. Совсем не так! — Ваше Величество!.. — Вам не дозволено говорить, министр Лань. Время вышло. Цзинь Гуанъяо поднимает с земли сгнивший листок и передает Лань Сичэню. Во взгляде, обращенном на него, разочарование. — Это последний шанс избавиться от меня. Мы здесь одни. Но учтите, если ваша рука дрогнет или вы не справитесь, я нанесу ответный удар. — А-Яо! — неформальное обращение само срывается с губ Лань Сичэня. Неуместное, нелепое — оно причиняет Цзинь Гуанъяо много боли, и этого трудно не заметить. — Простите, Ваше Величество, я не должен был вас так называть! И отчитывать тоже... Куда мне понять замыслы Сына Неба! — Нет никакого Сына Неба, я такой же человек, как и все, — кривится Цзинь Гуанъяо. — Да, не вам судить, но вы осудили, — горько усмехается он. — Чего вы теперь пытаетесь добиться? Понимания? Прощения? — Я не смею, — Лань Сичэнь падает на колени. — Но все же прошу вас о милости! Позвольте Ванцзи и молодому господину Вэю жить! — Так ты этого хочешь, Лань Сичэнь? Обращаясь к нему на «ты», Цзинь Гуанъяо звучит по-настоящему жутко. — Ваше Величество… — Выбирай: остаться со мной или умереть, сохранив жизнь этим… преступникам! Лань Сичэнь полон отчаяния. Он искренне желает провести вечность с Цзинь Гуанъяо, но не готов пожертвовать другими ради собственного счастья. Тем более убить Лань Ванцзи, своего младшего брата. — Я сделаю, что угодно, если вы позволите им уйти. — Будь по твоему. Приняв решение Лань Сичэня, согласившись с ним, Цзинь Гуанъяо словно обессиливает. — Я… — Вам стоит удалиться, министр Лань. Позже, когда освобожденные покинут столицу, вам доставят виноград. Это большее, что я могу для вас сделать. Примите судьбу достойно и помните — вы сами ее выбрали. Цзинь Гуанъяо выглядит одиноко, подавлено. Лань Сичэнь не желает оставлять его одного в таком состоянии, но сделать ничего не может. Ему не позволят вновь прикоснуться или взять за руку, а любые слова утешения прозвучат неискренне, даже насмешливо. Остается лишь уйти, в глубине души надеясь, что место Лань Сичэня однажды займет достойный человек, а от непомерного одиночества Цзинь Гуанъяо не останется и следа.

***

Сезоны сменяют друг друга, душевные раны почти не беспокоят, а безымянная джонка продолжает бороздить моря. Куда она держит путь, не знает даже ее экипаж. — Лань Чжань, может, мне сменить помаду? — задумчиво тянет Вэй Усянь, обводя пальцами зеленые разводы на коже Лань Ванцзи, и тому остается только перехватить его руку, не давая дразнить дальше. Прикосновения возбуждают, но третий заход за ночь явно будет лишним. — Ты пятнистый, словно карп, — посмеивается Вэй Усянь. Приподнимает одеяло, заглядывая под него и заговорчески шепчет: — Даже там. Лань Ванцзи целует его в макушку, пленяя и вторую руку — не хватало еще, чтобы он начал показывать, какое именно «там» имеет в виду. — Не надо. Мне нравится эта. Они вместе уже давно, но все еще редко говорят о чувствах и желаниях. Им как-то неловко. Но сейчас Лань Ванцзи искренен в своем признании — он не может оторвать взгляда от Вэй Усяня каждый раз, когда тот обхватывает губами головку члена, а зеленая помада красиво переливается в отсветах керосиновой лампы. Лань Ванцзи отмахивается от этих воспоминаний — утром им предстоит высадиться на необитаемый остров, чтобы сорвать фруктов и отыскать источник пресной воды, и кто знает, какие опасности их там поджидают. Нужно набраться сил. — Мне всегда казалось, что гэгэ безгрешен, но в твоей голове так много… — Вэй Ин! — Ладно-ладно, ты воплощение красоты и целомудрия. Идеал нравственности, сама безупречность. — Вэй Ин, — повторяет Лань Ванцзи гораздо тише. — Это твоя вина. Вэй Усянь хохочет, прижимаясь ближе — стоит им выйти в свет, как тут же появляются байки о коварном пирате, способном соблазнить даже статую. И только они вдвоем знают, кто кого на самом деле соблазнил. — Я тебя обожаю, Лань Чжань! — Знаю, спи. — Какой же ты бессердечный, — фыркает Вэй Усянь, устраиваясь поудобнее. Не спорит даже, не пытается доказать, что у него еще полно энергии. — Ты поплатишься за это завтра ночью! — Посмотрим еще, кто из нас поплатится, — едва заметно улыбается Лань Ванцзи. Целует его в висок и шепчет почти беззвучно: — Люблю, Вэй Ин. Возможно, он никогда не узнает цену их с Вэй Усянем счастья, но жизнь его будет радостной и свободной — именно такой, какой ее видел Лань Сичэнь, когда пробовал спелый виноград, присланный из дворца.