Дожидаясь призрака

Пять сидит на подоконнике в её комнате, напряженный до состояния бомбы замедленного действия. Внутри все леденеет возбуждающим страхом, а в груди то и дело щекочутся бабочки — верно, те, что сбежали из живота. Сердце глухо колотится в висках и горле, будто отстукивая ритм метронома, и Пять сильнее сжимает кулаки. Ему страшно, страшно, так невыносимо страшно, что голова идет кругом, а в ногах чувствуется неприятная слабость. Колени подрагивают и хочется заплакать, чтобы как-то отвлечься от этого кошмара, на какое-то время выпасть из реальности, но горло сдавливает так сильно, что плач растворяется где-то там. Плач растворяется, а склизкий холодок, цветущий в груди, остается на месте, и Пятому становится ещё хуже. Он заламывает руки до боли, оставляя красные следы на бледных запястьях и кистях, но легче не становится ни на унцию, и страх продолжает выгрызать его изнутри уродливой тварью. В комнате пахнет Восьмой. Пахнет её русыми волосами, светлой кожей, пахнет её серебристым смехом и мягкими прикосновениями. Всё это невыносимо для Пятого, но одновременно так успокаивающе, что он разрывается надвое. Восьмая будто бы стоит рядом с ним, он чувствует её буквально собственной кожей, но разумом понимает, что это не так, и медленно расползается на лоскуты. На что вообще рассчитывал Монокль, отправляя шестнадцатилетнего подростка, девочку, на задание в одиночку? Да у неё…да у неё же и опыта никакого почти нет — с её телекинезом она никогда не выступала в открытую, а действовала из засады, чтобы эффект неожиданности и всякое… А тут на миссию в одиночку… Пять чувствует тошноту, подступающую к горлу, и начинает усиленно смотреть в окно, чтобы очистить голову. Мимо проезжают машины, и он непроизвольно считает их, каждую провожая взглядом до ближайшего поворота. Раз, два, три, четыре, пять….Белая, зеленая, черная, красная, снова черная. Некоторые проезжают так быстро, что он едва успевает мысленно назвать их цвет, а некоторые по-черепашьи проползают прямо под окнами, и Пятый успевает рассмотреть номера, форму фар, а иногда и людей в салоне. Шесть, семь. Недолгое затишье. Восемь, девять, десять… Две черных, ярко-синяя, серебристая, желтая и снова черная. Это успокаивает отчасти, и Харгривз полностью погружается в счет, нахмурив брови и обняв колени руками. Напряжение всё не сходит, но чувствуется уже будто сквозь толщу воды, и такое облегчение — лучше, чем ничего, поэтому жаловаться не приходится. Если Восьмая вер… Нет, не так. Когда Восьмая вернется, он до смерти затискает её, о да, даже если она будет сопротивляться. Потому что нечего заставлять его, Пятого, так волноваться. Она вернется, и на миссии в одиночку больше не пойдет. Даже если Монокль скажет иначе. Пятому всегда по большей части было плевать на его слова, поэтому его ничто не остановит. В следующий раз Восьмая идёт либо с ним, либо не идёт вообще — третьего не дано. Только вот почему-то у Пятого нёбо вяжет предчувствием чего-то отменно дерьмового. Почему-то «когда» хочется заменить на «если», «есть» на «была», а «люблю» на «любил», и он каждый раз будто обжигается, когда про себя произносит слова не в том времени, в каком должен бы, но что-то подсказывает, что он вовсе не ошибается. За такими размышлениями Харгривз досчитывает до двадцать пятой машины, десять из которых — черные. Ему почему-то принципиально выделять именно черные, не то из-за того, что их больше всего, не то из-за того, что настроение у него далеко не радужное. Не так важно, впрочем. Двадцать пять машин, десять черных — вот что важно. Вот о чём он сейчас так старательно думает, игнорируя тревожную паутину, которая плетется вокруг него и медленно лишает возможности двигаться. В какой-то момент он, сосредоточенный на машинах, уходит в себя настолько, что начинает слышать голос Восьмой где-то с подкорок сознания. Это похоже на первый звоночек, и Пять прекрасно всё понимает, но неосознанно следует за этим голосом в глубь своего разума, уходя ещё дальше, дальше, дальше…

***

Монокль бесцеремонно заходит в комнату на семьдесят пятой машине. Черный фордик едва успевает повернуть на перекрёстке направо, когда дверь распахивается, и Пять, хоть и не оборачивается, всё равно чувствует, будто кто-то лопнул шар с воздухом, в котором он сидел, будто тяжелая атмосфера начала выходить через появившуюся прореху. Отец делает три шага, а после замечает кого-то лишнего в комнате. Он кашляет, жесткой рукой проводя по седым усам, и своим официально-деловым тоном спрашивает: — Номер Пять, что ты делаешь в комнате Номера Восемь? Семьдесят шесть, семьдесят семь, семьдесят восемь, семьдесят девять… Пятый не отвлекается от счёта, потому что прерывание процесса кажется ему смерти подобным, будто бы от разноцветных машин на улице зависит его жизнь. — Я жду, — коротко отвечает он в перерыве между семьдесят девятой «шкодой» и восьмидесятым «шевроле». Отвечает спокойно, но внутри что-то начинает кричать от ужаса, потому что отец вряд ли пришел сюда просто так. Виснет тяжелое молчание. Монокль прокашливается, и Пять уже всё понимает без слов, и молится, чтобы секунды до огласки смертного приговора тянулись как можно дольше, чтобы он умер в эту же секунду или хоть что-нибудь ещё, потому что он знает, что не вынесет той новости, что ему собираются сообщить. — Номер Пять… Иди к себе, — голос отца становится менее твердым, больше каким-то отрешенным и печальным, будто живой человек в нем внезапно пробился через скорлупу бездушности, — ждать больше некого. Внутри Пятого разверзается бездна. Такая боль, которая раздирает ребра, такая, когда хочется вырвать, выдавить собственные глаза, чтобы не видеть и не чувствовать, как тебя сжирает изнутри, низводит до мельчайших атомов, высасывает душу. Пять мучительно умирает внутри, но он слишком закрыт, чтобы показать это на людях, поэтому медлит лишь одиннадцать секунд, после чего слезает с подоконника и покидает комнату. Реджинальд смотрит вслед приемному сыну, стараясь забыть тот момент, когда глаза его потухли, засыпались пеплом, когда жизнь в них исчезла. Харгривз прекрасно понимает, что номера Пять больше нет, как и номера Восемь — он только что умер на его глазах. Реджинальд внезапно чувствует болезненное дежавю и сдавливает переносицу, пытаясь избавиться от безжизненности глаз Пятого, стоящей перед его собственными закрытыми глазами.