Промозгло

Налитые свинцом ноги передвигаются еле-еле, бессильно, не чеканя, как бывает обычно, шаг по брусчатке. Заряд адреналина схлынул, в голове свинца не меньше, и считанные метры до задней двери таверны кажутся бесконечностью, стоит ему дойти — прислоняется лбом к холодному дереву, прикрывая глаза. Осталось всего ничего: достать ключ, вставить в скважину и, отперев дверь, ввалиться внутрь, можно даже сползти наконец по этой же двери на пол, растянув молящие о том конечности. Только руки не слушаются, и, несмотря на начинающий накрапывать дождь, Дилюк уверяет себя, что постоит вот так еще пару минут, переведет дыхание и обязательно сунет дрожащую от перенапряжения руку в карман, ключом в замок попадет несомненно с первого раза, и сил ему хватит на большее, чем распластаться по полу. Дождь набирает силу, а пара минут растягивается. Неделя вовсе не выдалась безумной. Или месяц. Или несколько. Он с трудом может вспомнить, когда высыпался последний раз. Слишком много вещей требуют непосредственного участия, внимания — еще больше, а тех, о которых стоит хотя бы попросту знать — не пересчитать вовсе. Ведь если не он, то кто? Движение сбоку улавливает неосознанно каким-то въевшимся в подкорку чувством: не то по шороху, не то по смазанному синему пятну на периферии взгляда полуприкрытых глаз. Тянущаяся к нему рука останавливается чуть больше, чем на полпути, когда он дергается, выходя из пустого оцепенения. У Кэйи хмурый взгляд и непривычно сжатые в линию губы, брови сходятся к переносице. Влажные волосы липнут к лицу, а мех накидки слипается и тяжело оседает, впитывая дождевую воду. — Не ранен? — спрашивает коротко и руку дергано опускает, готовый чуть что выбросить ее вперед снова. Дилюк слабо качает головой в ответ, на большее не хватает сил. — Где ключ? — Я сам, — снова качает головой, вскидываясь окончательно, и отрывает себя от двери. Не доверяет, не может себе позволить. Он хватает ключ увереннее, чем сам от себя ожидал, попадает в скважину, не видя, со второго раза и с характерным скрипом проворачивает. Петли двери надрывно визжат, тесаком рубя по перепонкам. Дилюк морщится, и в который раз напоминает себе смазать их или хотя бы отвесить Чарльзу нагоняй. Очередная мелочь в бесконечном списке, зудящая в разуме надоедливо, про которую он забудет, расставляя приоритеты. Проходит внутрь, почему-то не подумав закрыть дверь, и Кэйя тенью проскальзывает следом. До стоящего в углу подсобки косого от старости стула Дилюк добирается в полумраке исключительно из чувства собственного достоинства, не желая рухнуть на пол на чужих глазах. Для того, чтобы едва не растечься на нем, этого уже недостаточно. — Ты что здесь забыл? — выдавливает он хрипло, прочищая горло, когда тело немного расслабляется, и шестеренки в голове начинают со скрипом двигаться, соображая хоть что-то. Только сейчас замечает, сколько с него натекает на пол воды, ощущая холод липнущей к коже одежды. Поджигает небрежным движением светильник на стене, чтобы видеть чужое лицо. — Проведать решил, и не зря. А что, нельзя? — Кэйа словами бросается как всегда глумливо, даже ухмыльнуться сумел, но образ скрипит не хуже пресловутой двери. Он так и мнется возле нее, словно увидел то, что не должен был и теперь не знает, куда себя деть, что делать. Пытается держать лицо, хотя смысла в этом не больше, чем в песнях посредственных бардов, что неоднократно знавали здешние стены. Дилюк молчит и отрешенно вслушивается в монотонный стук капель о дощатый пол. — Увидел твое письмо на доске у «хвоста», — Кэйя сдается, сбрасывая с себя всю напускную приросшую насмешливость, как змеи — кожу. Сутулится, будто только это и было тем, что заставляет его стоять прямо. — Догадаться, чье это, сопоставив содержание с почерком, было несложно. Появилось какое-то скверное предчувствие, и ноги сами принесли сюда. Дилюк бы послал его в Бездну, зло усмехаясь, дескать, с каких пор его состояние Кэйю вообще волнует, и где это участие было четыре года назад. Велел бы выметаться и не совать нос не в свое дело. Раньше бы, не раздумывая, схватился за меч и объял его пламенем. Теперь же вся злоба выгорела и истлела до последнего уголька, не осталось даже дыма. Он стал старше, мудрее, заматерел и, сложив два и два, логически рассудил, что погано тогда, пожалуй, им было обоим, и смысла в разъедающем гневе нет ни малейшего. Вот только доверять снова не мог. — Допустим, проведал. И что дальше? Дальше ничего. А хочется многого: биться снова плечом к плечу, уверенным быть в том, что прикроют, заботы вверять свои по-старому, делить все поровну, по-честному. Хочется, как совсем в детстве, нарвав спелых закатников, завалиться в нагретую солнцем траву, что им длиной по колено, измазаться в соке, так что горничные бы по возвращении запричитали, пока отец журил, что снова убежали слишком далеко от дома. Он бы смотрел на них строго, брови насупив, раздумывая над наказанием за глупую шалость, но каким бы оно ни было, перед сном обязательно с улыбкой потрепал по волосам. Хочется, как в юности, впитывать родное тепло, отдавая собственное, считать падающие звезды на небе, не загадывая совсем ни одного желания, нет, в это ведь только дети верят. До подрагивающих пальцев распирает желание прикоснуться, прижать, раствориться в этом ощущении и позволить себе не думать. Хочется сбросить все, что взвалили на него судьба и он сам хотя бы на один день. — Я устал, Кэйя, — признается тихо, роняя голову на подставленные ладони, но за этим не следует ни облегчения, ни сожаления о показанной слабости. Это лишь констатация факта, почти сухая и безжизненная, и уж перед кем еще это может быть оправданно, как ни перед тем, кто в этой бездарной пьесе сыграл не последнюю роль. Кэйя, застывший точно каменное изваяние, вздрагивает и смотрит с горечью, которой у него во взгляде быть не должно. Но она есть, плещется через край штормовыми волнами, вынуждает его подойти на негнущихся ногах медленно, как к дикому зверю. Он руку тянет несмело, касается осторожно мокрых волос и, лишь убедившись в том, что его не отталкивают, не собираются впечатать твердый кулак под дых, приобнимает за плечи, гладя по ноющим мышцам. Кэйя тоже промок почти насквозь, но под слоем мокрых одежд все равно чувствуется живое тепло. Оно притягивает, но уже не пьянит, как было в шестнадцать. Дилюк слишком трезв, чтобы тянуться навстречу. Кэйя водит ладонями с нажимом по чувствительным точкам, и от этого становится хотя бы немного легче. Он всегда так умел, объясняя, что там, где жил раньше, почти не росло лекарственных трав, и боли с тревогами приноровились снимать по-другому. Больше ничего не рассказывал, а это по детской наивности и не настораживало. Дилюк продолжал подставлять доверчиво спину под ласки, пока годы спустя Кэйя не вонзил меж лопаток нож, да так и оставил. Боль давно уже не чувствуется, но память услужливо напоминает факт простой и бездушный: он никуда не исчез, и рукоять до сих пор торчит. — Прости, что сотворил с тобой это, — Кэйя говорит тихо, почти шепчет. — С нами. С обоими, — надломленная усмешка режет по слуху. Тошно. Дилюк выдыхает судорожно и не льнет к теплу, не прижимается ближе, но все-таки лбом утыкается Кэйе в живот, позволяя и дальше касаться каменной шеи. Не прощает. Не может. Чувствует, как чужие руки вот-вот схватятся за рукоять, дернут клинок, и не готов к тому, что последует, не сейчас. Дилюк знает, что Кэйя не враг Мондштадту, но не видит доводов, и не верит, что он не враг ему лично — на обратное не хватает духа. Может быть, потом. — Я останусь? — не ясно, что он имеет в виду: только ночь в таверне, город, жизнь, а может все вместе. Дилюк головой неопределенно мотает, отвечая сразу на все. Кэйя отстраняется и уходит, ступает тихо, как кошка, оставляя за собой неприятно тянущую пустоту и промозглый холод. Желание потянуться вслед, такое жалкое и тоскливое, давится на корню. Так правильно. Дилюк жмурится до огней перед глазами, ждет, когда хлопнет входная дверь, но вместо этого почему-то слышит скрип лестничных ступеней из зала, и как торопливее и громче становится чужой шаг. Кэйя, очевидно, помнит о камине в хозяйской комнате наверху, который можно разжечь, чтобы им обоим отогреться. Это удивительно не раздражает, но дает стимул соскрести самого себя в кучку и медленно поплестись следом, ежась из-за полных влаги одежд, тянущих к полу. Как дыхание перехватывает, не замечает и собственный облегченный выдох, когда понимает, что все-таки не послышалось — тоже. Комната, вообще-то, заперта, но ничего страшного, может, и не случится, если отпереть ее хоть один раз.