не/мы

дни беспросветно-одинаковые: солнце — серый жестяной кругляшик, синяки под глазами — налипшее самоуничижение, под бинтами зудят черви и битое стекло. глэм мажет губы тремя разными гигиеничками, хотя вот вчера в задумчивости сожрал половину ебала — не рот, а простреленная из м16 башка: разбрызганные мозги, разбрызганное недоумение, разбрызганный смех, ой, меня сейчас что, убили? улыбайся, паскуда. улыбаться больно — то же самое, что растирать антисептик по ободранным рукам, — но он поправляет свою припизднутую ухмылку, поправляет чёрный галстук, чёрный пиджак, фольгированный фантик внешней нормальности и напевает: u will burn in hell. — блядский боже, — давит чес на его такие перемены. кажется, нормальные люди так себя не ведут, но что не поxуй — то поебать. чес несовершеннолетний, младше на полгода и ниже на полголовы, если не сутулится. но он сутулится безбожно. чесу слишком многое позволено. — я урод. я моральный инвалид. я мёртвая душа. я — не я. я — квазимодо. я — ноги гефеста. я — щелочной поцелуй на руке, — несёт глэм в полупьяном забытьи, потому что его и впрямь разносит с запаха крышки от пива. ну и, если не утрировать, коробки самого дешёвого белого вина. (красное вызывает желание вырезать что-нибудь на коже). под веками набухают лёд и гниль. — я — эйприл билли миллигана. (кое-чьё имя или кое-чей портрет, например). — ты ебанутый. ебанутый — констатация факта. а ещё констатация факта: он сжимает пальцы на тощих плечах чеса. кто из них не ебанутый. — поцелуй меня. чес, конечно, сопротивляться не может, но не удивляется вообще. — так ты реально в меня влюблён. вау. я думал, ты та ещё бездушная xуета. — я и есть та ещё бездушная хуета. знаешь, мэри, есть истина в вине и теле, религии и постели. — а ещё я всегда теряю то, что хотел бы сохранить. ебучий случай. но я отыскал в тебе. его несёт на бессмысленные жабьи откровения — он тыкается носом в ямку между ключицами и думает, что у чеса внутри огненная геенна. ему кажется, что он мёртвый — собственная кожа прохладно-латексная до неудобства. у чеса под веками — намалёванные розовые белки с мокрыми красными мулине лопнувших сосудов и резиновые радужки. глаза матовые. не отражающие свет. в трещинках губ — едкий никотин, в пальцах — зажаты его волосы. крепко и больно. до скулежа. они целуются (а чес оxуенно целуется) аж три песни до болящих губ — каждая по три минуты сорок четыре секунды, а потом глэм встаёт и молча идёт на балкон. чесу, наверное, страшно, что сейчас он просто выпрыгнет — как страшно каждый раз, как он режет на кружочки апельсин или принимает снотворное. наверное. глэм начинает орать. выть. будто из него заживо выдирают кишки. будто все кости превратились в пыльное крошево. будто его сейчас вырвет живыми насекомыми. чесу разве что немного жалко тех, кто слышит этот вопль с улицы. и глэма — назавтра наверняка не сможет нормально говорить. такое даже в ужастикаx не услышишь.       , глэм ассоциируется с пятилеткой, на которого обрушился весь пиздец мира. у которого жизнь — просто куча xуйни, которая просто случилась. — сними бинты. чесу любопытно, а ещё он не очень умеет в нормальную людскую тактичность. а ещё нормальные люди блёклые, скучные, стрёмные и тупые. — что у тебя под ними? режешься? черви. и битое стекло. и железные опилки. глэм не реагирует никак. только говорит: — иди в жопу. — это приглашение? — наxуй. — мне непринципиально. глэм откидывается на спинку кресла, скрип — дрожь по позвоночному столбу.       раз выломанное ребро              два выломанное ребро                   три выломанное ребро — я могу поцеловать все твои шрамы. если хочешь. хочешь? u can’t stop… — у меня на руках ожоги от сигарет. может, у тебя тоже? у глэма под бинтами наслоенное месиво из fuck you, i hate myself, пиздец и самого-самого свежего, ещё красного. — сними бинты. ну плис. глэма ёбает алекситимией, и он сам не ёбает, почему слушается сигаретно-хриплого шёпота. кто тут ещё кого контролирует. чес рассматривает его руку (правую, левую показывать нельзя) долго-предолго, сипит что-то типа: острая, что-то типа: а ты не музыкант?, что-то типа: можешь выебать меня этими пальцами в рот. и реально целует все шрамы. все. даже первые, которые только воспоминаниями — и как находит. а потом — цветущее свежее красное. а потом — просто целует, ёрзая на его бёдрах и больно пиная коленками под рёбра. — ты красивый. — неа, пиздишь как дышишь. глэму хочется понять чеса детальнее: разобрать, расчленить, содрать кожу и отскоблить от костей сладкое мясо — ты какой? какой ты настоящий? какой же. глэм пытается залезть ему в душу и ломает пальцы. и ими же, искореженными, изуродованными — фиолетовыми и дрожащими — давит на чётко выпирающий кадык. придушить бы. себя. — почему 'себастьян'? и почему зачёркнуто? — деднейм такой. ты не чес, а я не глэм. на самом деле. чес. чес кусает его нижнюю губу, сжимает волосы на макушке, прикладывает затылком в обои — или в стену под обоями — и смотрит таким холодным взглядом, что хочется откинуться. будто ремень на шее медленно-медленно затягивает ошейником. как собачке: на колени. лапу. голос. как псине. глэм пытается сглотнуть. — какого чёрта ты творишь? — я чес. а ты сам себе какие-то блядские рамки выстроил и ноешь теперь. иди наxуй такой. — это приглашение? зеркалочка. чужой злости будто и не было — острозубо смеётся, снова целует, позволяет впиться в спину ногтями до сукровицы. — какой ты на самом деле? — вечно молодой, вечно пьяный и наизусть мёртвый, а что? типа, все песни найтивыхода может процитировать? глэм не понимает. улыбнись, паскуда. дни одинаковые до плесени цвета глаз, но в этих днях — его сучьей увечной жизни — хотя бы есть кто-то кроме. у чеса — выстроенного на лёвом предплечье из мелких красных штрихов — глаза живее, чем в реальности. но это не влюблённость, это прикольчик такой. ебучий случай.