Спасатель. v 2

Бара

Санька свалилась на голову снегом. Совершенно неожиданным снегом в разгар лета. Санька легко сбросила рюкзак на руки кому-то из мальчишек, плеснула чая в чистую чашку, залпом выпила и, наконец, проговорила: — Хорошо! — только это ее признание совсем не отражалось в огромных глазах, мечущихся в поисках чего-то или кого-то. — Сааааш, — негромко проронила Соня, но Романова качнула головой, поставила на край стола чашку, и почти выскочила из палатки, бросив уже из-за полога: — Я скоро! Мои посмотрели на меня с тревогой, я взглядом вымел их вон и достал телефон: в том, что Пантере следовало звонить немедленно, я не сомневался. Она ответила сразу, и вывалив на меня все новости, отключилась, не прощаясь. А я жалел о звонке, ибо данное Леной знание, тяжелое и страшное, объяснило мне все про Сашку, но абсолютно не дало понять, что с ней такой делать. Это ведь я сам, провожая ее несколько месяцев назад, говорил, что армия — не женское дело. А Сашка, умудрившаяся покорить меня если не с первого, то со второго раза весьма специфической манерой попрыгать перед выходом, первым же «боем», когда наш Сашка предпочел ей ассистировать, а не работать сам, отличной физической формой, просто смеялась в ответ, говоря, что горы — это не ее, и зря она не верила, и только потом передала привет от Ленки. И вот сейчас Сашка приехала «в не ее горы». И одному Господу известно, если известно вообще хоть кому-то, что она хотела тут найти. Выругавшись про себя, я бросил в карман штормовки пачку сигарет и фляжку со спиртом, прихватил штормовку Сони и пошел за Сашкой. Где она — я знал и так. Сашка выплакаться успела. Глаза уже были спокойными, без мечущейся истерики внутри, и я бы не догадался и о слезах, если бы не тонкие дорожки, проложенные ими по пропыленным в дороге щекам. — Обещала скоро, а сама пропала, хоть спасы объявляй, — излишне шутливо проговорил я, присаживаясь на теплый камень. — А тут время течет иначе, — покаянно призналась Саша, шаря в карманах своих брюк. — Сигарету или спирт? — лениво поинтересовался я. — И то, и другое, — спокойно, без рисовки, ответила Сашка, — сигарету сначала. Я протянул ей пачку, дождался, пока она закурит, открыл флажку, протянул. Глоток спирта обжог Сашке горло, перехватил дыхание, заставил заалеть очень смуглые от загара щеки, закашляться. Но он сделал что-то еще: Сашка вдруг выдохнула, снова села на камень, глянула на меня из-под руки с сигаретой: — Ты уже знаешь? — Знаю, — не стал врать я, а потом вдруг все понял, принял, и ударил махом, не обозначая намерения ударить, — только знаю еще одно: горы — не твое. Они всегда будут ждать тебя, но тут ты себя потеряешь. Если уж ты прошла через то, что прошла, то не ищи и дальше легких путей, себя уважать перестанешь! А захочешь отдохнуть — welcome. На скальные занятия завтра с нами пойдешь? У нас тут группа студиозусов. — Пойду, — улыбнулась Саша, — посмотрю со стороны на гоняемый молодняк. Маршрут навешивали мои парни, курсанты тревожной стайкой жались в стороне, а девчонки, легко поднявшись по скале, грелись наверху, на солнышке, о чем-то о своем о девичьем болтая. Сашка за ночь окончательно пришла в себя, впрочем, хвалить за это следовало не нас, а ее часовой почти разговор с домашними, после которого Романова окончательно развеселилась и даже отобрала гитару у тезки, нон-стопом выдав весь туристско-альпинистский юмор, и только под конец вечера сорвавшись в тревожно-сказочную балладу Олега, которую, помнится, очень любила ее мать. Но даже баллада не смогла нагнать серьезности: засыпающий лагерь хихикал еще долго… — Девицы, спускайтесь, — приказал я, не надеясь, что меня услышат, но тут же наверху показалась Санька, колдующая с веревкой. Быстрый дюльфер, и я раскрутил карабин на обвязке, отпуская ее «на волю». — Веревка свободна, — проорала Сашка наверх, Соньке, и вторая фигурка начала спуск. Спуск, мгновенно сменившийся падением. Я даже не успел понять, что там стряслось, а хрупкое тело уже лежало у ног, чудом не попав ни на один из камней. — Не трогать! — взревела Саша, опускаясь рядом с Соней на колени. — Сашка, аптечку, Серега, связь с домом, живо! — была только что Санечка Романова рядом с нами — и пропала, на авансцену вышла старший лейтенант медицинской службы Александра Романова. Аптечка с Сашкой в комплекте и телефон появились мгновенно. Ни на секунду не прекращая медицинских манипуляций, Сашка, прижимая плечом трубку, отрывисто говорила очевидно, Гордееву. — Дядь Саш, мне нужен нейрохирург минимум твоего уровня в… — она вопросительно посмотрела на Сашу, и тот осознав немой вопрос, быстро проговорил «в Тырныаузе», — Тырныаузе, желательно — ты сам, и нужен быстро, у меня время в минусе. Постарайся, дядь Саш. Начну все равно одна… Да, до связи, всех целуй! Борт закажите, — уже закончив разговор, приказала она. Соню перекладывали на носилки вместе со мной курсанты — моих потряхивало, конечно, а молодняк получил внепланово-нервную тренировку. Борт красавец-Тилов тоже организовал мгновенно, и спустя несколько минут о произошедшем напоминали только брошенные окровавленные куски ваты и бинтов, пустые шприцы да лопнувшая обвязка — хотя как, черт побери, могла лопнуть стропа, я, убей меня, не понимал…

Максим Рождественский

К командировкам я привык давно — слишком хорошо понимал я, какая кочевая жизнь меня ждет, когда писал рапорт о прикомандировании меня в госпиталь миротворческих сил. Но эта командировка была на Кавказ. И цели были совсем не лечебные, а инспекционные. Предвкушая несколько вольных и вкусных дней, я включил телефон и вздрогнул от обилия сразу же прилетевших сообщений. Срочно выйти на связь требовали разом отец, Емельянова, Гордеев и Ковалев. Я набрал Ковалева, но тот не ответил, а передо мной вытянулся встречающий офицер — капитан медицинской службы. — Товарищ майор, вам велено передать вводную, что вас очень ждут в Тырныаузе: помощи запросила Романова. — В машину, — приказал я, — бегом! Водитель, очевидно подстегнутый приказом капитана, машину вел экстремально, но я не делал попытки его притормозить: если уж Сашенька сейчас дернула всех и вся по всем фронтам, то у нее совсем беда. Отписавшись всем искавшим меня, что я уже по дороге в Тырныауз, я прикрыл глаза — час отдыха перед операцией был неплохим бонусом, а заоконные красоты перестали меня интересовать ровно в момент получения вводных. — Товарищ майор, подъезжаем, — голос капитана выдернул меня из моих мыслей, в которых была Емельянова, выдававшая, как аксиому: «чужих детей не бывает». Почему вспомнилась именно эта вторая встреча с ней я понимал. Теперь осталось, чтобы эта аксиома сработала, как нужно. Сестричка встречала меня на ступеньках с халатом в руках. Мы пролетели по коридору, не обращая внимания на подскочивших родственников, потом я натягивал хрусткий операционный костюм, мылся, искоса поглядывая на происходящее в операционной, и, в конце концов, вошел, надевая протянутые медсестрой перчатки. — Отдыхай, Саш, — негромко проговорил я, — дальше я. — Как хорошо, что это ты, Максим Олегович! — выдохнула Сашка, но от стола не отошла. — Тут пока не до отдыха — я сейчас с печенью закончу, надо будет спинку посмотреть на развороте. Не хотелось бы, чтобы Соня инвалидом осталась. — Своих на стол!.. — попробовал взреветь я, но Сашка тряхнула головой. — Она не своя. Она просто спасатель, понимаешь? — Работаем! В операционной наступила тишина. Мы с Сашей, оба прошедшие школу Ковалева, в лишних словах не нуждались, поэтому только отдавали команды сестрам и анестезиологу. — С ума сойти, — вдруг пробормотал тот, — я и не думал, что увижу такое еще раз. — Еще раз? — неожиданно звонким голосом спросила Сашка, а мне захотелось вот прямо сейчас, немедленно, ампутировать придурку язык, причем без наркоза, ибо я понимал, что скажет этот не очень умный и абсолютно не понимающий расклада, человек. — Да много лет назад также девочку собирали тут, и также врачи прилетали. Правда, тогда спасатели в коридоре ждали, — начал рассказывать анестезиолог, а Сашка дернула крючком. — Держать, Саш! Коллега, заткнитесь с вашими мемуарами! — рявкнул я, планомерно завершая первый блок операции. — Ревизия, Сань, и передохни — закрою я. — Чисто, — после тщательного осмотра глянула мне в глаза Романова, — закрывай, я меняю перчатки. Саша отошла от стола под хрусткий треск сдираемого латекста, а потом ее слова грянули внезапным громом: — Той девочкой была моя мать, а одним из спасателей — мой отец, коллега! — ощерилась она в лицо анестизологу. — Девочки, — повернулась она к сестрам, — давайте снимки в негатоскоп. Мы провозились еще несколько часов, но сделали все, что могли, и даже больше. В предоперационной Сашка без сил опустилась на табурет, не в силах даже содрать халат. — Пойдем, порадуем близких, — поманил я ее, и она с усилием встала. — Халат сними, — приказала она, — крови много, друзьям неполезно. Я содрал свой халат, сдернул ее, сжал на секунду ее плечи, но Романова вывернулась из моих рук, толкнула дверь в коридор…

Бара

Коридор был короткий. Всего несколько шагов до мутного, упирающегося в лесистый склон окна. Десять шагов туда, десять шагов обратно, к жесткой дерматиновой скамье, на которой мы и ждали. Минуту, полчаса, час, второй, третий. Ждали, опасаясь даже не дурных новостей — Сашке почему-то верилось, — а вызова. Они вышли очень уставшие — Сашка и примчавшийся по ее просьбе военный врач. Они вышли измотанные, акклиматизацией ли — оба, что называется, были первый день на высоте, — операцией ли, дорогой ли, но в этой измотанности не было проигрыша. Была усталость, но не тяжелая-свинцовая, вбивающая по плечи в землю, а привычная, родная, победная. Сашка глянула на нас, вскочивших, улыбнулась, протерла лицо, и, падая на лавку, успокоила: — Все хорошо!