Игра теней

Хью Винтерглен был полуэльфом, но его эльфийскую мамашу наверняка в лесу догнал медведь. Во всяком случае, это пробурчал лейлонский кузнец, когда Хью без труда прижал к столу его руку. Ничуть не задетый, тот ухмыльнулся: — Угадал! Форма медведя, знаешь ли, была у моего отца любимой, — и подмигнул, ссыпая выигранные монеты в кошель. Однако стоило Хью заметить Эсмерель, как его улыбка стала иной — невинной и нежной. Он протянул широкую, как лопата, ладонь: — Иди сюда, моя птичка. Он усадил ее себе на колени, и Эсмерель прильнула к его груди, продолжая прислушиваться к разговорам вокруг. Однако ничего не привлекло ее внимания. Близилась Макушка Зимы, и в таверне, украшенной пахучими сосновыми ветками, толковали о празднике, ценах на серебро и медь, даже о политике лорда Нашера из Невервинтера, — в этом углу возбужденные голоса перекрывали даже музыку, — только не о Топях Мертвецов. — Как будто ничего там и не происходит, — будто прочитав ее мысли, сказал Хью. — Говорят, Топи давно не были такими тихими. «Тихими», — повторила про себя Эсмерель. Это слово нравилось ей куда меньше, чем «мирными». И все же сейчас она не хотела думать об этом. Последние минуты спокойствия всегда напоминали ей крошки вкуснейшего пирога, которые достойны того, чтобы собрать их со дна тарелки. Она собиралась насладиться и этим пирогом с грибами и перловой кашей, и теплыми объятиями мужа. Наверное, они представляли собой странную пару. Высокий, массивный Хью выглядел человеком — только его скуластое лицо с острым подбородком, казалось, должно было принадлежать мужчине вдвое ниже и стройнее, чем он. Хью без устали пытался замаскировать это бородой и всякий раз, ругаясь, сбривал жидкий мягкий пух, который только и рос на его подбородке. Миниатюрную Эсмерель, напротив, многие принимали за чистокровную эльфийку, но она всего лишь плохо питалась и медленно росла в юности. Она едва доставала макушкой до плеча Хью, и он мог обхватить одной рукой ее талию, — вернее, мог когда-то, пока живот Эсмерель не перестали скрывать самые широкие юбки. Хью накрыл его ладонью и довольно хмыкнул, почувствовав ответное движение. — Ну, птичка, скажи наконец, кто у нас там? — Нет-нет, ты не заставишь меня испортить сюрприз. Это всего равно что открыть подарок до праздника. Теперь она услышала разочарованный вздох. До нее у Хью уже была жена, но детей так и не появилось, и теперь он нетерпеливо ждал рождения первенца. В каждом городе на их пути он покупал какой-нибудь подарок для ребенка, и сейчас войлочная собачка с пуговичными глазами таращилась из кармана его куртки. Эсмерель затолкала ее поглубже. — Потерпи. Осталось месяца два, не больше. Ладонь Хью огладила ее живот уже беспокойно. — Мне вот в голову пришло... может, тебе не стоило отправляться на дело? Это приходило ему в голову всю беременность, и Эсмерель уже устала оправдываться. — Но я все-таки не медведица, чтобы залечь перед родами в берлогу. — Да. Ты женщина! А женщины более... — Более выносливые, чем это может показаться. Она действительно чувствовала себя прекрасно. В битве ей все равно не приходилось полагаться на оружие, а сила Сильвануса могла защитить их обоих. Прежде чем Хью придумал очередное возражение, она сменила тему: — Леонтар встретит нас на границе Топей. Он прислал своего щегла. — Что? Даже кружечку эля с нами не пропустит? — Он лесной житель. — Не доверяю я лесным жителям, которые одичали настолько, что перестают заходить в людские поселения. Может, он еще и огня боится? Эсмерель повернулась так, чтобы видеть лицо мужа. Обычно Хью не шутил зло; сейчас он казался искренне обеспокоенным. — Что не так? Думаешь, мы идем в ловушку? Такой возможности нельзя было исключить. Топи Мертвецов были опасным местом, привлекавшим опасных существ, — и, поспешив на зов о помощи, всегда можно было наткнуться на волка в овечьей шкуре. Хью прищелкнул пальцами, точно пытаясь извлечь объяснение из воздуха. — Нехорошо это, когда друид сторонится общества себе подобных. Животные никогда не будут тебе в полной мере ни друзьями, ни собеседниками. Как только начинаешь считать их своим племенем, легко увидеть угрозу именно в двуногих. Ей даже не пришло бы в голову посмотреть на дело с этой стороны. Она сама была друидом, но не представляла, каково это — полностью отказаться от цивилизации. Слишком много лет она провела в больших городах и привыкла заботиться о живых созданиях в них. Леса не страшили ее, но и не были настоящим домом. — Но тогда Круг Топей не обратился бы к нам, — она погладила мужа по мягким русым волосам. — Не ищи заранее тайных темных смыслов. Даже если друиды Топей и впрямь сторонятся людей, сейчас их тревожат явно не жители Лейлона.

***

И все же Эсмерель невольно вспомнила предостережение Хью, когда щегол, проводивший их до места встречи, порхнул на плечо своего хозяина. Среди снежной белизны худощавый, лишенный возраста эльф выделялся, словно замшелая коряга: похоже, сама жизнь в Топях добавила прозелени его бледной коже и волосам, похожим на моховые стебли. — Арфисты, — сказал он в качестве приветствия. Голос, впрочем, оказался приятным и звучным. — Я отведу вас в долину Мерделейн. — Мы тоже рады встрече, — отозвался Хью. Эсмерель спрятала улыбку, заметив замешательство на лице друида. Казалось, он рылся в памяти, пытаясь отыскать давно отброшенные за ненадобностью слова. — Мне бы хотелось, чтобы она произошла при иных обстоятельствах, — выговорил он не очень уверенно. — Старейшина Нэван написал, почему меня тревожат эти руины? — Да, — ответила Эсмерель. — Но мы бы не отказались услышать все из первых уст. — Топи слишком тихие в последнее время. — Теперь и Леонтар использовал это слово. — Сначала мне казалось, что это хорошо. Теперь не кажется. Эсмерель отметила, что он произнес эти слова без уверенности. Словно пытался убедить себя — неужели в том, что его болотам грозит беда? — Это иллефарнские руины. Таких здесь много. Они не доставляли нам проблем. Даже сейчас не доставляют, если говорить о чудовищах или скверне в природе. Но все, кому они были домом, ушли оттуда. Бежали в панике, и мало кто согласился даже поговорить со мной об этом, — хмурясь, Леонтар погладил встопорщенные перышки своей птицы. — Хелге одна из немногих. — Ты позволишь? — Эсмерель протянула руку. Щегол перескочил на ее запястье, закачался на нем, едва касаясь кожи коготками. Казалось, он был готов в любой момент взвиться в воздух и улететь. Эсмерель всмотрелась в круглый черный глаз, пытаясь коснуться разума птицы и успокоить ее, но сделать это оказалось непросто. Мысли и образы расплывались и пульсировали в такт заполошному стуку маленького сердца. Старые камни, укрытые снегом. Что-то в земле. Земля. Страшно. Страшно. Страшно. Эсмерель пыталась обойти это слово, нащупать за ним что-то осязаемое — зверя, монстра или разумное существо, но ничего подобного не находилось. Только руины. Только страх. Она ослабила контакт с Хелге. — Похоже, ее пугает само это место. Что-то в земле... Леонтар кивнул. — Там есть подвалы. Я не заходил в них глубоко — там слишком много существ, которые приползли из болот, однако раньше это никого не страшило. Обитатели Топей умеют уживаться друг с другом. — В смысле, друг друга едят? — уточнил Хью. — Это тоже часть круга жизни, — невозмутимо отозвался друид. — Привычная опасность. Сейчас ж там... что-то другое. Он подкинул в воздух и проводил взглядом улетающего щегла. Эсмерель затопили сразу два чувства — безмерное облегчение птицы и, отзвуком, глубокая, почти мечтательная печаль ее хозяина. Она постаралась разорвать мысленную связь до того, как Леонтар ее почувствовал.

***

Глазами щегла иллефарнские руины казались огромными — настоящий каменный лес, протянувшийся едва ли не от одного края долины к другому, но и для людского взгляда зрелище оказалось впечатляющим. Эсмерель не удержалась от восхищенного восклицания, увидев бесконечные ряды занесенных снегом колонн, — ей пришлось запрокинуть голову, чтобы рассмотреть их полностью. Снег искрился на солнце, придавая древним стенам праздничный вид, но девственная нетронутость сугробов смущала. Эсмерель не видела ни следов, ни экскрементов, ни крови — все живое действительно покинуло развалины. Над ними стояла тишина, однако не пугающая, а торжественная, словно после окончания службы в храме Тира, еще полном благоухания ладана и мирры. — Чувствуешь? — раздувая ноздри, Хью глубоко вдыхал морозный воздух. — Тут как будто... пахнет приятно? Не болотом. — Значит, это не кажется, — пробормотала Эсмерель и поймала испытующий взгляд Леонтара. — Что здесь было раньше? Друид пожал плечами. — Храм? Дворец? Я видел внутри статуи Ангаррадх, но это место не похоже на храм Триединой. Слишком огромное. Мать моей матери рассказывала, что в Иллефарне создали Стража для защиты империи и стали поклоняться ему как новому божеству, разрушив храмы истинных богов, за что и были посрамлены по воле создателя Ао. Но она была неразумным ребенком, когда Иллефарн пал. Такой легенды о падении Иллефарна Эсмерель еще не доводилось слышать. Она даже пожалела, что рядом нет Дэйгуна, которого всегда зачаровывали иллефарнские руины. Интерес к погибшей империи так естественно сочетался с его меланхолично-сдержанным характером; в хорошем расположении духа Дэйгун даже цитировал стихи из предания о Страже — герое, отказавшемся ради спасения родины от собственной живой плоти. Обратившись в голема, он сражался с нетерильцами, пока магический кристалл на месте его сердца не развеялся по ветру сверкающей пылью. — Занятно: по эльфийским меркам падение Иллефарна случилось не так давно, и все же они предпочитают легенды историческим хроникам, — пробормотала она. — А по-моему, ничего удивительного: кому хочется вспоминать, как нетерильцы надрали им задницы в обычной дележке власти, когда можно свалить все на волю Ао и сложить пару-тройку песен о том, как иллефарнская красота была замарана грязными заклинаниями человеческих магов? — отозвался Хью и прибавил с неохотой: — Хотя, по крайней мере, эта красота действительно существовала. Это была действительно щедрая похвала от Хью Винтерглена; Леонтар и вовсе не сводил глаз с руин своего народа, и печаль, которую Эсмерель почувствовала в его мыслях, теперь читалась на лице. — Не знаю, каким это место было в пору своего расцвета, — сказал он еле слышно. — Но оно кажется таким... слитым с природой, так... естественно продолжающим ее. Будто выросло из этой земли как ее друг, а не противник. — Но это не объясняет, почему оно так напугало бедную птицу, — голос Хью громко разнесся над белым безмолвием. Леонтар вздрогнул, словно его бесцеремонно хлопнули по плечу. — Поэтому я не могу искать ответы в одиночку, — обронил он и двинулся вперед. Эсмерель ощутила странный азарт: до зуда в кончиках пальцев ей захотелось понять, что скрывает это место, притворяясь таким невинным. Это казалось самым естественным: думать о нем как о живом существе со своими секретами. Она пыталась прощупать его друидскими чувствами и чарами Арфистов, и оно раскрывалось ей навстречу, податливое, таившее под снегом лишь упавшие колонны и чаши бассейнов. Место, может быть, чересчур иллефарнское, чтобы свободно принять существ из иного времени, но не пропитанное темными чарами. Это были все те же Топи Мертвецов, однако наполненные благостью. В конце концов, озадаченная Эсмерель остановилась, массируя ноющие виски. — Это странно. Я не могу сказать, что здесь не так. — Сами эти слова — «не так» — показались ей абсолютно не теми. — Я не чувствую, что руины искажены — магией, мыслью или действием. В них нет зла. — Может быть, для эксперимента нам следовало взять с собой дварфа или чистокровного человека, — сказал Хью и пояснил, заметив ее удивление: — Такое ощущение, что они взывают к чему-то эльфийскому во мне. Ну, знаешь, к желанию сплести веночек и пройтись босиком по травке. (Леонтар за его спиной с возмущением фыркнул.) Но Иллефарн был домом и для дварфов тоже. Интересно, почувствуют ли они себя своими здесь. А люди — чужими. — Думаешь, здесь активировался древний защитный артефакт и отпугивает от руин всех, кого считает недостойными здесь находиться? — Никогда не видел жрецов, которым нравилось оттирать статуи от птичьего помета. Это объяснило бы, отчего отсюда бегут неразумные твари... те, кого магия считает неразумными, — быстро поправился Хью, теперь уже сам заметив неодобрительный взгляд Леонтара. Если бы это не грозило недовольством Круга Топей, Эсмерель предложила бы отправить сюда экспедицию — настоящих знатоков Иллефарна, но приходилось обходиться тем, что есть. Она заглянула в темный лаз, уводивший под землю, — только его чернота нарушала гармонию белого снега и розоватого мрамора. — Что ж, посмотрим, есть ли у нас что-нибудь в земле.

***

Эсмерель могла поклясться, что видит на лице Хью довольную ухмылку, когда он выдернул и обтер меч о шкуру еще трепыхавшегося малаугрима. В чем-то она его понимала: «обычная опасность», как выражался Леонтар, не позволяла утратить бдительность. Болотные монстры вольготно чувствовали себя в сырых подземельях; то и дело попадались изгрызенные кости, но это были остатки чьих-то обычных трапез — хищные твари пожирали косуль, зайцев, птиц и друг друга. Только заметив на полу свежее пятно слизи, Эсмерель в тревоге прибавила яркости огоньку в навершии посоха. — Похоже, тут прополз желатиновый куб. Поосторожнее: здешние монстры гнездятся на высоте, едва ли кубу перепадает много пищи. От голода он может быть совершенно прозрачным. Она постаралась осветить каждый уголок просторного помещения, и Хью громко присвистнул. — Красота-то какая! Подземный уровень храма не был рукотворным: древние строители воспользовались путями, которые вода пробила в слоях известняка, и при ярком свете каменная бахрома и колонны заискрились, готовые поспорить белизной с настоящим снегом. Эсмерель тут же отказалась от мысли называть подземный этаж «подвалами»: эти залы выглядели слишком хорошо для того, чтобы хранить в них храмовую утварь или припасы. Она подняла посох выше, любуясь причудливой игрой света и тени: казалось, раскидистые кроны деревьев колыхались от порывов ветра, а птицы перепархивали с ветки на ветку, ища укрытия перед дождем. Когда-то храм стоял в окружении величественных кедров и пиний; их смола курилась на жертвенниках во славу... Короля. Это слово будто само выскользнуло из глубин памяти Эсмерель и показалось на удивление естественным. Да, это место далеко не всегда служило Триединой. Кто-то любил Иллефарн больше, чем старые боги... Потрясенный голос Леонтара вырвал ее из мира грез. — Храм впитал саму память земли, на которой стоит! — Да, и это поразительно, — Эсмерель огляделась; тени по-прежнему плясали на стенах, но больше не складывались в видения прошлого. — Какая жалость, что такое чудо оказалось на века забыто... Они медленно продвигались вперед, очищая путь от редких монстров, и каждый новый зал оказывался более поразительным, чем предыдущий. В белых стенах виднелись отпечатки существ и растений, исчезнувших задолго до того, как разумные расы населили Абер-Торил. Древний лес, плоский и темный, поднимался и преображался вокруг них. Между деревьев медленно прорастали башни и шпили Иллефарна, чтобы обветшать и осыпаться, когда тени обитателей покинули их. Тени зверей бродили среди эльфийских руин, но мал-помалу те вновь наполнялись жителями. Иллефарн снова возвысился — и новый расцвет был прекрасен. Грудь Эсмерель наполняло сладкое тепло: хотелось плакать от созерцания дивных картин, для которых не требовалось красок. Природа вокруг была не смята, не изгажена — лишь чуть изменена; и, глядя на Леонтара, она видела, что его обуревают те же чувства. Даже Хью притих, зачарованно рассматривая тени, любовно оживлявшие сцены далекого прошлого. Тот, кто сотворил их, тоже был плотью от плоти Топей Мертвецов — нет, плодородных и щедрых земель, когда-то простиравшихся на их месте. Он был их самым верным стражем. Самым милосердным королем. Самым любящим хранителем. Был и остался — в этих стенах. Возможно, его древняя магия, изысканная прелесть изменчивых картин и пугали животных Топей — их собственные жизни были так коротки, так незначительны в сравнении с дыханием вечности. Поэтому вечность ловила их, сохраняла в игре тьмы и света. Иллефарн пал, но Топи когда-то были Иллефарном — и пусть от них осталась только тень, тени не могли исчезнуть без следа. На стенах они совокуплялись, убивали, пожирали друг друга, но цикл не прерывался — новые и новые поколения вплетались в этот круг. Их становилось так много, что от невозможности уследить за всеми голова шла кругом. Запахи становились все более пряными и острыми: возбуждение и разложение, жизнь и смерть. Эсмерель больше не понимала, грезит ли наяву или отдается потоку чужих мыслей, и это было... восхитительным? Она рассмеялась, как пьяная, затем всхлипнула, услышав гортанный стон Хью. Леонтар уже мял себя через плотную ткань хламиды. Эсмерель ощущала их восторг так же явственно, как собственный. Они не могли больше наблюдать за совершенством. Должны были прикоснуться к нему. Раствориться в нем. Наконец-то стать тем, кем должно, — животными, способными только совокупляться, убивать, пожирать под взглядом Короля, пока Он не дарует им высшую милость. Посох выпал из руки, покатился по полу, но Эсмерель даже не проводила его взглядом. Тени соскальзывали со стен, обступали ее в нетерпеливом ожидании. Она подняла руки, пытаясь справиться с застежками плаща, но голова кружилась все сильнее, пальцы не слушались. На помощь пришел Леонтар, уже стащивший наполовину свою хламиду; тени пятнали его тощую грудь. Обрывая пуговицы, он рванул ворот платья, и Эсмерель застонала, ощутив прикосновение холодного воздуха к разгоряченному телу. Леонтар впился зубами в набухший сосок, но боль, вырвавшая из горла короткий благодарный крик, была лишь жалким подобием той, которой Эсмерель жаждала. Тени окутывали их, жалили кожу ледяными поцелуями, и Эсмерель не терпелось избавиться от нее с такой же легкостью, как от опостылевшей одежды. Леонтар искал губами ее губы, пока она раздирала ногтями его спину. Эсмерель почувствовала вкус собственной крови в его рту и яростно укусила Леонтара за губу, чтобы отплатить. Ей хотелось стиснуть зубы сильнее, позволить соленому потоку затопить рот, пока Леонтар будет пожирать ее язык, но было еще рано. Они насладятся плотью друг друга так же, как и телами, но только с соизволения Короля. Леонтар повалил ее на спину, задирая юбку, но тяжесть мужского тела Эсмерель ощущала недолго — Хью рывком поднял друида за волосы. Похоже, он попытался перекинуться, но не сумел: лицо перекосилось, сморщилось там, где вылезла редкая коричневая шерсть и верхняя губа вздернулась от вылезших клыков. Левая рука наполовину стала медвежьей лапой, и Эсмерель облизнулась, предвкушая, как эти когти раздерут ее мягкую плоть, даруя освобождение. Она сжала укушенный сосок, пытаясь выдавить из него еще немного крови, и раздвинула колени. Грудь Хью тяжело поднималась и опускалась; он не сводил с Эсмерель взгляда. Куртка еще держалась на его плечах, но от рубахи спереди остались одни лохмотья, под которыми набухали кровью длинные царапины. Он продолжал держать волосы Леонтара в кулаке, но рука задрожала, когда тот, поскуливая, прижался лбом к широкой груди, потом начал слизывать кровь мелкими частыми движениями языка. Рука Хью опускалась, а вместе с ней опускался на колени и Леонтар. Теперь он вылизывал налившуюся плоть через ткань штанов, оставляя на них темные пятна слюны и крови. Хью по-прежнему смотрел на Эсмерель, и странное беспокойство кольнуло ее разум, затуманенный сладкой дымкой. Возможно, она должна была... Ловкие эльфийские пальцы Леонтара справились с завязками штанов, дернули их вниз, и все мысли вылетели у Эсмерель из головы. Она извивалась, сучила ногами, царапала собственную грудь, пока Леонтар жадно заглатывал член Хью, а тени вились вокруг них. Наконец одна скользнула между бедер Эсмерель, и она закричала, когда ледяной палец пронзил ее насквозь. Ни один мужчина не мог дать столь чудовищного наслаждения. И все же ее крики привлекли внимание Хью; он вновь рывком поднял Леонтара на ноги. Два рывка когтистой лапы — и остатки одежды свалились к ногам друида, оставляя его полностью обнаженным. Эсмерель приподнялась на локтях, уже предвкушая, как возьмет в рот эльфийский член, такой же коричневый и тонкий, как сам Леонтар, но Хью рассудил иначе. Он толкнул Леонтара на четвереньки, лицом в юбку Эсмерель, тощими ягодицами к себе, и вопль, приглушенный тканью, заставил ее содрогнуться от наслаждения. Ее чувства вновь обострились до предела: она слышала, как разрываются от болезненного вторжения внутренние мышцы Леонтара, как стекает по бедру струйка крови. Хью был большим везде; а теперь он еще и двигался так грубо, как никогда не двигался в самой Эсмерель. Эта мысль вновь отозвалась смутной тревогой, но Леонтар, приподнявшись на дрожащих руках, потянул зубами вверх ее юбку, и мысли вновь развеялись в блаженной пустоте. Это было нелепое, грязное, жалкое совокупление — именно такое, каким оно и должно было быть. Без единого слова, полное только взрыкиваний Хью, тяжелого дыхания и мучительных стонов. Леонтар, жадно возивший языком между бедер Эсмерель, то и дело терял равновесие от резких толчков, и член Хью выскальзывал из него, только чтобы вонзиться снова. Пытаясь забыть про собственную боль, Леонтар впивался зубами в тело Эсмерель, и она содрогалась под ним, охрипшая от криков. Это было невыносимо — чувствовать кровь, пробовать, обонять, и все же пока не мочь пустить в ход в полную силу когти и зубы. Она ждала очищения больше, чем наслаждения: сбросить эту жалкую плоть, восстать в шелковистой прелести тени, слиться с вечностью в последнем храме Иллефарна. Колючие комки боли разворачивались в ее животе, готовые разлиться высшим удовольствием по всему напрягшемуся телу — но вместо этого из него вылилось что-то другое. Воды. Она рожала. Эсмерель ахнула, заслонила локтем грудь в нелепой попытке прикрыться. — Наша девочка, Хью!.. Она вывернулась из-под Леонтара, лягнула его каблуком в нос, когда он попытался удержать ее за ногу. Он взвизгнул и вновь слепо потянулся к ней, но Хью дернул его к себе за бедра. Имя мужа замерло на губах Эсмерель, когда она перевела взгляд с одного безумца на другого. Лицо Хью, и без того измененное, исказилось еще сильнее. Слюна текла из приоткрывшегося рта, глаза закатились. Тени вились вокруг него, льнули к вспотевшей груди, точно младенцы. Он продолжал получать свое удовольствие, не обращая внимания на всхлипывания Леонтара, и Эсмерель едва успела наклониться, прежде чем ее вытошнило. Едкий вкус желчи отрезвил ее окончательно. Она одна. Как только Хью закончит с Леонтаром — все закончится и для нее с малышкой тоже. Эсмерель отползла назад. Тени продолжали пировать на совокупляющихся телах. Она нащупала за спиной укатившийся посох. Огонек в навершии еще горел. Эсмерель стиснула в кулаке теплое дерево, отыскивая в памяти слова заклинания. Жалобные крики Леонтара били по ушам. От друида осталось еще меньше, чем от выворотня с глазами ее мужа. Только залитое слезами лицо у обтянутого кожей скелета, — его выпили досуха. Ставшая ненужной эльфийская оболочка вот-вот могла разорваться окончательно, высвобождая новую тень. Эсмерель не могла их спасти. Едва ли она могла спасти и себя. Опершись на посох, она рывком поднялась на ноги и выкрикнула заклинание. Пещера вздрогнула. Сталактиты, так красиво блестевшие под потолком, рухнули вниз дымной клубящейся массой. В тот же миг Эсмерель побежала. Еще никогда она не чувствовала себя такой слабой, еще никогда так не мешал раздутый тяжелый живот. Пот застилал глаза, дыхание рвалось из груди со звуком, больше похожим на рыдание. Каждая клеточка тела умоляла о превращении — в быстроногую лисицу, крошечную мошку, готовую к драке ласку, — но Эсмерель помнила Хью. Утратив свой облик, так же быстро она может утратить и разум. Подземным залам не было конца. Как глубоко зашла их очарованная троица — может быть, к центру Абер-Торила? Тени налетали на Эсмерель, разевая безгубые рты, но святое пламя Сильвануса пока держало их на расстоянии. Но даже они не пугали сейчас Эсмерель так, как топот за спиной. Хью был слишком силен, чтобы погибнуть под осколками. Он приближался. Если бы только она могла оторваться от него достаточно далеко, чтобы подготовиться, атаковать первой... но нельзя было даже потушить огонек в надежде затеряться в темных ходах. Эсмерель развернулась на бегу, вскинула посох, попытавшись обрушить на Хью хотя бы его тяжесть, но муж налетел на нее, сбил с ног, почти вышибая дух. Нельзя было выпускать посох. Нельзя! Эсмерель вцепилась в него до белых костяшек, задыхаясь под навалившимся громоздким телом. Оскаленное лицо Хью нависало над ней. От запахов крови, пота и секса Эсмерель вновь замутило. — Хью! — позвала она и сорвалась на крик, чувствуя, как медвежьи когти рвут платье на животе. — Хью, это же наш ребенок, твой ребенок! Кровь текла под нее так же, как моча, но Эсмерель едва почувствовала это. Она думала, что забыла, каково это — испытывать животный страх перед мужчиной, который может причинить ей столько боли, сколько захочет. — Пожалуйста... Она бессильно уперлась свободной рукой в каменное плечо. Войлочная собачка бессмысленно смотрела из кармана куртки Хью и, глядя в пуговичные глаза, Эсмерель отчаянно пожелала сойти с ума до того, как муж вырвет их дочь из чрева. И все же ладонь Хью пока лежала на ее животе, где бился ребенок, почти как сегодня утром. Он глядел на нее не более осмысленно, чем игрушка, но тело, казалось, помнило больше, чем затуманенный разум. Терять было нечего. Трясущейся рукой Эсмерель скользнула ниже, потянула на себя игрушку. Собачка свалилась ей на грудь, и взгляд Хью двинулся за ней. Ноздри раздулись, будто почуяв тревожащий запах. — Ты купил ее в лейлонской лавке, помнишь? — произнесла Эсмерель как можно медленнее и ласковей, стараясь не думать об острых когтях и холодном присутствии теней. — Она одна там осталась: остальные игрушки раскупили к празднику, а эта была трехногая. Ты сказал, что тебе ее жалко... что наш долг... наш долг... Ребенок вновь толкнулся, и Хью отдернул руку, точно ужаленный. Миг — и Эсмерель снова смогла дышать; он скатился с нее, ткнулся лбом в камни. Все тело Хью сотрясала крупная дрожь, Эсмерель не могла понять, трясет ли его от рыданий или от усилий сбросить медвежью форму, но то и другое было сейчас неважно. Тени волновались, придвигаясь ближе, насколько позволял свет посоха. Эсмерель больше не чувствовала присутствия хозяина — стража или короля — этого места, но, может быть, тому и не нужно было вновь проникать в разумы. Сам храм был его телом; он готовился переварить их заживо. Она положила руку на мохнатый медвежий загривок. — Надо уходить, Хью. Не говоря ни слова, он поднялся. Коротко рыкнул, вспорол лапой слишком близко подлетевшую тень. Он все еще предпочитал действовать как животное, но так, возможно, было проще. Если что и могло вывести их на свободу, так только примитивное желание выжить. ...Эсмерель завопила от гнева и ужаса, когда свет отразился от чего-то прозрачного и студенистого, перекрывшего собой коридор. Они убили достаточно монстров в подземелье, и теперь желатиновый куб пировал на останках, сыто растекшись от пола до потолка. Туши ночных охотников и малаугримов втягивались в него одна за другой, подергивались, как живые, прежде чем начать распадаться. Одна слишком резвая тень влетела в студенистую массу — и так и повисла в ней темной взвесью. — Нет, — бессмысленно пролепетала Эсмерель. — Нет, нет, нет. Тени заполняли коридор, словно селевый поток. От холода становилось тяжело дышать, немели руки и ноги. Хью едва успел подхватить посох, который чуть не выпал из заледеневших пальцев Эсмерель. Куб заколыхался, с тихим бульканьем подался вперед, почуяв теплую свежую добычу. Смерть в желе или превращение в тень — что из этого было менее мучительным? Эсмерель поняла, что смеется. Свет Сильвануса только освещал, но не грел. Она могла призвать настоящее пламя — и тени обглодали бы их до костей, прежде чем куб растаял. Хью схватил ее за плечи, развернул к себе. — Прврщся! — выдохнул он ей в лицо, обдавая горячей слюной. Это было первое слово, которое она от него услышала. Что Хью хотел — чтобы она превратилась в зверя? Чем это может помочь, даже если она не застрянет в такой же жуткой полуформе, как он? Поймав себя на опасении, не повредит ли это малышке, Эсмерель вновь подавила безумный смешок: ей повредит все, если они просто не выживут. — Хоек, — Хью было нелегко говорить деформированным ртом. Хорек? Маленький, гибкий... Но даже маленькому животному нужна щель, чтобы в нее протиснуться... — Что ты задумал, Хью?! Она беспомощно выкрикнула эти слова уже ему в спину. Хью шагнул навстречу волнующемуся кубу, вскинув правую — человеческую — руку. Не оглядываясь, подал знак, понятный любому Арфисту: «Действуй!» Некоторые мгновения слишком драгоценны, чтобы тратить их на мольбы и прощания. Мир закружился перед глазами Эсмерель, стремительно вырастая, пока она опускалась на четыре короткие крепкие лапы — и в тот же миг Хью бросился на куб, сминая его всей своей массой. С влажным звуком желе отделилось от стены. Эсмерель прыгнула. За спиной послышался странный звук, похожий на вздох, — и все. Лапы сами несли Эсмерель к смутному светлому пятну впереди. Хорек хотел жить. Не умел плакать. Он только зажмурился на миг, выскочив на яркий свет — прежде чем взмыть в небо скопой. По крайней мере, скопа могла кричать — и тонкий пронзительный крик пронесся над руинами, когда птица сделала над ними прощальный круг. Пронесся и растаял вместе с ней вдали. Заснеженные руины Мерделейна продолжали нежиться в тишине под неярким зимним солнцем.