Я так соскучился...

Тяжелое пробуждение. И так каждое утро, убитое алкоголем и горем. Сознание, находящееся в небытии, стремительно возвращало Поттера обратно, на войну. Время остановилось где-то там, на поле их ожесточенной схватки с Волдемортом. Все казалось неправильным, будто бы слишком просто закончившимся. Что-то внутри уставшей души скреблось, пытаясь заставить его снова отправиться по лесам в поисках крестражей. Что-то такое родное было потеряно среди деревьев Запретного леса. Маленькое, совсем несущественное, но близкое по духу лежало где-то на дне Черного озера. Поттер сидел в глубоком кресле библиотеки дома на Гриммо, 12, окруженный пустыми бутылками из-под огневиски. Он смотрел на одну и ту же страницу уже пятнадцать минут, практически не моргая. Затуманенный алкоголем разум отказывался воспринимать прочитанную информацию. — Черт… — прошептал он себе под нос. — Все равно не понимаю. С момента победы в битве за Хогвартс прошло уже немало времени. Но Гарри этот счет не вел. Сколько? Неизвестно. Когда адреналин схлынул, когда бежать больше было некуда, пришли отчаяние, боль, тоска и осознание. Он не умел жить по-другому. Сложное ощущение чего-то потерянного на поле боя, упущенного, незамеченного, проигранного осталось с ним. Люди погибли, жизнь продолжилась, победа воспевалась, а тяжкий груз остался на сердце большой раной. Наступила тишина, и пришли кошмары. Они витали над ним в воздухе, клубились густым туманом, постоянно напоминая о себе. Что-то не давало покоя. Он явно был слеп, но пока не понимал, в чем именно. Дом на Гриммо стал тоскливой клеткой, из которой больше никогда не хотелось выбираться. Гарри наказывал себя за потери и собственную неосмотрительность. Примерно через месяц после битвы, когда зелье сна без сновидений уже было опасно использовать, в ход пошел алкоголь. Кричер ругался на нерадивого хозяина, Вальпурга с портрета осуждающе качала головой, но молчала. В один из дней Гарри подошел к ее портрету и тихо сказал: — Простите, что не сберег, леди Блэк. — Гарри, прекрати себя наказывать, — в тот вечер она впервые назвала его по имени. А после снова наступило молчание. Он снова закрывался в библиотеке, иногда забывая есть, но Кричер был хорошим домовиком и услужливо накрывал небольшой кофейный столик. Ведь теперь Поттер был не просто крестником хозяина Сириуса, а тем, кто должен был проследить за тем, чтобы род не прервался. Дом стонал. Ночами скрипели лестницы, в дымоходе завывал лондонский ветер. Он ждал, когда здесь снова появится жизнь, но Гарри настолько ушел в свои мысли и путешествие по коридорам памяти, что вовсе не замечал происходящего вокруг. В один из вечеров, может быть, через полгода после битвы, он снова подошел к портрету Вальпурги. — Что мне нужно сделать, чтобы… — слова застряли в горле, но женщине на портрете ничего не нужно было объяснять. — Спустись в подвал, Кричер проведет. Надень перстень Лорда. Магия примет тебя как регента. Поттеру ничего не оставалось, кроме как послушаться. В прочитанных книгах все было рассказано подробно: и что случится, если не сделать этого, и как быть дальше, ведь кроме маленького крестника Тедди продолжать род Блэк было некому. Мысль щелкнула его по носу с издевкой. Он снова кому-то что-то должен, снова обязан. А ведь еще был род Поттер, и с этим тоже предстояло разбираться. Небольшое хранилище встретило его сырым и холодным воздухом. Шкатулка стояла на постаменте из мореного дерева. На стенах зажглись несколько факелов. Но тепла это не добавило. Да и не смогло бы, когда в душе такая зияющая дыра. Перстень обвил палец холодным металлом. Ни вспышек магии, ни тепла, ничего. Только ощущение груза на руке, словно к ней привязали гирю. Кричер необычно для себя вздохнул за спиной теперь уже временного Лорда Блэка. Гарри обернулся и посмотрел на домовика. — Кричер? — Спасибо, хозяин. — Благоговейно, легко и спокойно. А после исчез с тихим хлопком. И снова наступила тишина. Дом не преобразился, не стал выглядеть лучше, просто больше не стонал по ночам. Камин все так же был закрыт, и Гарри не спешил его открывать. Вечера проходили уже не так беспокойно. Но все так же в обнимку с бутылкой огневиски и книгами из библиотеки Блэков. Он искал что-то в этих древних фолиантах, но сам не мог разобрать, что именно. Какая-то часть его — бессознательная, магическая — искала объяснений. Почему он, а не Невилл или кто-либо другой? Почему все вышло так, как вышло: болезненно, безжизненно и беспощадно? Что и в какой момент свернуло не туда? — Черт… — прошептал он себе под нос. — Все равно не понимаю. Книга упала с тихим стуком. Гарри закрыл лицо руками, пряча пьяные слезы. Внутри что-то болезненно сжалось, но это были не его чувства. Чужие, усталые, словно крестраж Тома так и остался внутри, просто уже не в том виде, в каком был изначально. Тяжело вздохнув, он взял в руки перо и пергамент. Короткое сообщение для Гермионы: «Я жив, все хорошо. Разбираюсь в делах родов». Лишь бы она не переживала и не начала попытку взять дом на Гриммо штурмом. Видеть ее совершенно не хотелось. После пережитого смотреть в глаза лучшей подруге было тяжело. А уж тем более осознавать, чем именно она пожертвовала ради победы. Тем, чего у него никогда не было — родителями. Кричер послушно забрал записку. Какую уже по счету? Шестую? Неужели он скрывается от всех полгода? Резко выдохнув, Гарри откинулся в кресле и снова глотнул огневиски. Голова закружилась, глаза лихорадочно выискивали хоть что-то, на чем можно было сосредоточить внимание, чтобы унять тошноту, но ничего не нашлось. Уже проваливаясь в бессознательную тьму, он услышал тихое, но различимое: — Гарри… — этот шипящий голос сопровождал его почти всю жизнь, и не узнать его было невозможно.

***

Перед глазами все плыло, отзываясь болезненными красными всполохами в голове. Попытка встать с кресла, в котором он вчера отключился, отозвалась болью во всем теле. Вокруг был бедлам. Пустые бутылки, стопки книг, исписанные пергаменты. Наверное, все-таки стоило иногда разрешать домовику прибираться в библиотеке, но это безобразие сотворил он своими руками, и оно оставалось напоминанием о его слабости. Аккуратно встав, Гарри поднял книгу с пола. Корешок блеснул в свете камина причудливым названием: «Магические союзы». Хмыкнув, он положил ее на кресло и трансфигурировал из бутылки мусорный пакет. Когда весь алкогольный мусор был собран, в библиотеке появился Кричер с тихим хлопком. — Хозяин Гарри, вам пришло письмо. Конверт был маггловским. Гермиона. «Гарри, я приду вечером. Открой камин, нужно поговорить». Вечер наступил быстро. И отказать подруге показалось неправильным. Разговор был неизбежен, а о чем он — не имело значения. О нем и его попытках скрыться, о ней и ее состоянии, о жизни, о Министерстве или о Волдеморте… Лирика. Гарри сидел в гостиной рядом с открытым камином. Палочка лежала в зоне быстрой досягаемости, хоть он и пытался скрыть свое нервозное состояние очередной книгой из библиотеки. Было ли это послевоенной привычкой — быть готовым в любой момент защищаться и защищать, он не знал. Факт оставался фактом: было до жути страшно встретить свое прошлое и смотреть ему в глаза. Огонь ярко мигнул зеленым всполохом и так же резко потух, пропустив гостью. — Гарри! — Гермиона быстро нашла его взглядом и бросилась обнимать. Обеспокоенно осмотрела, не позволяя себе потерять контроль. Еще немного — и ее голос мог сорваться на крик, как у Молли Уизли, но потерянный и замученный внешний вид друга остановил. — Ты похож на жителя Лютного. — Спасибо, я работал над образом. Поттер устало протер глаза, принимая сидячее положение и жестом приглашая подругу присоединиться. Она не улыбнулась. — Война закончилась, все хорошо, Гермиона. Тебе больше не надо за меня беспокоиться и переживать. Я думаю, у вас с Роном есть дела поважнее. Возмущение проскользнуло на лице девушки, и она отвернулась, бездумно глядя в стену. — Я имею право переживать, — тихий всхлип сорвался быстрее, чем она сумела его сдержать. — Мальчик-который-выжил, почему ты просто не принимаешь, что ты не один во всем этом? — Мальчик-который-выжил по ошибке, ты хотела сказать? А что до твоих переживаний, то я в порядке. Может быть, меня девушка бросила, и я таким образом просто пытаюсь избавиться от чувств? Гарри блефовал и пытался увести тему, говоря про девушку, но ему так хотелось, чтобы прямо сейчас Грейнджер успокоилась и перестала смотреть на него как на неразумного, нашкодившего котенка. — Да, я даже вижу, что твоя девушка — Волдеморт, а обстоятельства, по которым она тебя бросила, — смерть. — Гермиона тихо вздохнула, успокаивая свою обиду. — Я знаю, Гарри, что ты не выходил с Гриммо последние полгода. И знаю, как тебе сложно осознать, что все закончилось, но время не стоит на месте. И, наконец, надо строить свою жизнь без погони. Значительно исхудавшая рука потянулась за огневиски. Вопросительно взглянув на гостью, Гарри тряхнул бутылкой, будто предлагая присоединиться, и, получив согласный кивок, призвал два пустых стакана. Янтарная жидкость переливалась в свете горящего камина, предлагая снова забыться. — Ну… что случилось? — неловко начал разговор Поттер. — Я почти уверен, что это связано с Роном. — Глубоко проваливаясь в свои мысли, он тихо продолжил: — Я еще не совсем понял, почему мне так кажется, но ваши отношения с Роном — это неправильно. Может быть, я просто… не знаю. Гермиона всхлипнула в бокал и отпила глоток. Ее полные слез глаза почти подтверждали слова Поттера. — Он сделал мне предложение, Гарри… — И ты, очевидно, отказалась, — Поттер тихо хмыкнул и отсалютовал ей бокалом. — Иначе зачем ты здесь? — В какой-то момент я думала, что это настоящая любовь, которая прошла через многое и останется со мной до конца жизни. — Она смотрела на камин, будто пыталась найти ответы во всполохах огня. — Но потом ты поняла, что во время войны просто ничего не замечала, да? — Еще один совсем тихий всхлип донесся из соседнего кресла. — Я уважаю твой выбор в любом случае. — Гарри отхлебнул глоток и горько улыбнулся. — Так почему же ты плачешь? — Потому… — девушка запнулась и опустила взгляд. — Потому что мне кажется, что я потеряла нечто важное в своей жизни. Себя. — Вот и у меня так же, Гермиона. Просто нас никто не предупредил, что выжить — это только начало. В гостиной стало тихо. Каждый думал о своем, о своей жизни и о том упущенном, что хотелось сохранить, но было невозможно. Теплая рука подруги легко коснулась запястья, будто подтверждая: «Я рядом». Просто жест, за которым крылось многое. Поттер давно не позволял никому на себя смотреть с такой заботой, жалеть и тем более прикасаться. Узнав о том, что должен умереть от руки врага, с которым столько лет сражался, он потерял желание получать или отдавать внутреннее тепло. Будто в этом не было смысла. А жалость… слишком теплое чувство. Когда терять нечего, легче принимать свою смертность. — Почему ты не выходишь отсюда? Вопрос Гермионы прозвучал тихо и заботливо. — Выхожу. Иногда. На кухню или в спальню. — Прекрати превращать все в шутку и обесценивать, будто ничего не произошло. — Грейнджер посмотрела на него возмущенно. — Это не похоже на тебя. — А где тут я? — Гарри снял очки и потер переносицу. Нужно было говорить открыто. — Иногда мне кажется, что меня тут нет. Что я остался в Запретном лесу или сгорел в Выручай-комнате. Будто все это безумный сон и я упустил что-то важное, а что — пытаюсь разобраться. — Ты пытаешься исчезнуть, Гарри. Поттер виновато опустил голову и посмотрел на свои руки. Она была права. С момента битвы прошло много времени, а он… спал, ел, пил, много читал. Но не покидал дом, не общался с людьми, не выходил на улицу и не отвечал на письма. Камин в библиотеке съедал их невскрытыми. — Я не знаю, Гермиона, — голос прозвучал глухо и сломано, будто это было самое тяжелое признание. — Ты никогда не умел жить для себя, — сказала она тихо. — Всегда ради кого-то. Ради школы. Ради друзей. Ради войны. Ради правильного выбора. Ради чужих ожиданий. Он медленно поднял глаза. — А теперь? Она грустно улыбнулась. — А теперь ты остался один на один с собой. Эти слова проникли глубже, чем хотелось. — Значит, я просто восполняю дефицит самого себя у себя, — Поттер хмыкнул и отпил огневиски. Грейнджер покачала головой, снова заметив, как он отшучивается, обесценивает и уходит от ответа, чтобы не ранить тяжелой правдой и своей настоящей болью. Она тяжело поднялась, явно нехотя, но иногда сделать правильно — это вовремя остановиться, не копать глубже, не лезть в душу. — Уходишь? — Да, но вернусь. Позже. Гермиона задержалась, пристально глядя на подозрительно спокойного друга. Слишком спокойного. Слишком. Слова застряли в горле. Хотелось сказать многое и в то же время молчать. — Не исчезай, Гарри. Он только кивнул и проводил ее взглядом. Камин вспыхнул зеленым огнем портала и резко потух, оставляя после себя тишину. Дом снова стал пустым, нелюдимым, но живым. Взгляд Гарри вернулся к раскрытой книге о магических союзах. Пожелтевшие страницы рассказывали о древних клятвах и связях родов. Он резко поднял голову и ощутил что-то внутри себя. Странное. Слабое, почти незаметное узнавание, будто до истины всего шаг. Как будто он нашел ответ, который все это время скрывался где-то на краю памяти. Поттер откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. Люстра едва заметно покачивалась, убаюкивая и гипнотизируя. Союз. Слово звучало недосягаемо и одновременно правильно. Будто в нем и крылась правда. Он снова взял книгу в руки и начал вчитываться в абзац, который заставил его задуматься. «В союзах стоит учитывать состояние и стабильность второй стороны при заключении, разрыве или нарушении условий… Известны случаи, когда связь сохраняется даже после обоюдного разрыва договора. Одним из примеров является несовершеннолетний маг по имени…» Связь. Слово легло тяжелым грузом в душе, туда, где уже давно ничего не ощущалось. Он чувствовал, как внутри поднимается беспокойство — медленное, тяжелое, похожее на приближающуюся грозу. Тусклый свет камина ложился на пергамент. Гарри провел пальцами по вискам. Голова начала болеть — не резко, а глубоко, как от слишком долгого размышления. Он попытался успокоиться. Это просто книга и просто теория о старой магии. Поттер встал и прошелся по гостиной немного пьяной походкой. Догадка резанула слишком сильно и слишком легко подтверждалась. В крайнем случае ощущение чего-то далекого и безвозвратно потерянного — это просто ощущение. А с другой стороны… он наконец найдет ответы. — Я ведь просто не помню, — потрясенный шепот сорвался с губ быстрее, чем он успел его сдержать и оставить мыслью. Палочка удобно легла в руку. Он осмотрел гостиную и открыл камин. — Кричер, — домовик появился с легким поклоном, — следи за домом и оберегай его. Если Тедди позовет, иди на зов. Я не знаю, когда вернусь и вернусь ли вообще. Не дожидаясь ответа домовика, Гарри заговорил на парселтанге. Медленное покачивание палочкой над предплечьем и шипящие звуки, которые разносились по углам комнаты, давно были в его памяти. Не в его — чужой, но он все видел и запомнил. Парселтанг всегда вызывал у Гарри странное ощущение — будто язык не принадлежал ему полностью, будто слова приходили не из памяти, а из более глубокого места, куда он редко позволял себе заглядывать. Шипящие звуки мягко разошлись по комнате и почти сразу растворились в тишине. Ничего не произошло. Несколько секунд Поттер просто стоял, не двигаясь. Палочка оставалась направленной на предплечье. Он чувствовал собственное дыхание — неровное, слишком быстрое. В груди нарастало разочарование, смешанное с облегчением. Глупо было ожидать невозможного. Гарри почти опустил палочку, когда почувствовал. Не просто тепло или что-то далекое и явно потерянное. Мягкое касание внутри, глубоко под кожей, колющее тысячей маленьких иголок. Все эти чувства смешались в один густой комок и легли жаром на предплечье, туда, где должна быть метка. Резкая боль прошила мышцы руки и так же моментально исчезла. Метка проступала медленно, но не та. Красивый контур змеи, еле заметный, но все же существующий. Без черепа. Поттер дотронулся до метки пальцем и закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнуло что-то чужое — резкое движение. Он не спятил. Узнавание. Ощущение. Боль. Страх. Паника. Ожидание. Ненависть. Сожаление. Как будто кто-то далеко внезапно поднял голову.

***

Переход не был похож ни на аппарацию, ни на камин, ни на портключ. Ничего привычного, за что можно было бы уцепиться ослабевшим сознанием и сказать себе: да, вот это уже было, это можно пережить. Мир просто выворачивался, болезненно и неправильно, будто кто-то взял саму магию за край и дернул, заставляя ее вспомнить дорогу вместо него. Сначала исчез звук. Гостиная дома на Гриммо, тихий треск камина, шорох старых стен, даже собственное дыхание — все пропало в плотной, почти осязаемой тишине. Потом пришел холод. Не зимний, не сырой, не лондонский, а старый, вычищенный до блеска холод камня, серебра и крови. Он прошелся по коже, задержался на запястьях, шее, под рукавом, там, где еще недавно проступила змеиная метка, и Поттер не успел даже вдохнуть, когда пол под ногами исчез. Дом на Гриммо растворился черной вспышкой. На мгновение Гарри показалось, что его снова тянет в Запретный лес. Туда, где все однажды уже закончилось. Туда, где он шел умирать слишком спокойно для семнадцатилетнего мальчишки, которому никто так и не объяснил, как жить, если смерть вдруг отложили на потом. А после колени ударились о холодный паркет. Воздух ворвался в легкие резко, болезненно. Поттер закашлялся, хватаясь за предплечье. Метка жгла, но не так, как шрам. Шрам всегда ощущался чужим ножом, воткнутым в голову, а это было иначе. Тонкая, почти живая нить под кожей, натянутая до звона, ласковая до тошноты и оттого невыносимая. Несколько секунд он стоял на коленях, пытаясь собрать расползающуюся реальность обратно. В голове шумел алкоголь, во рту стояла горечь огневиски, пальцы дрожали, сжимая палочку так крепко, что дерево больно врезалось в ладонь. Тошнота поднималась к горлу медленно, тяжелой волной, но Гарри упрямо поднял голову, потому что лежать перед неизвестностью казалось еще унизительнее. Кабинет был большим, темным и безупречно красивым. И совершенно неживым. Высокие стеллажи уходили почти под потолок. Книги стояли ровными рядами, корешок к корешку, будто их никогда не брали в руки, а только позволяли им свидетельствовать о чужом могуществе. Темное дерево, отполированное до глубокого матового блеска, узкие серебряные вставки, тяжелые шторы, за которыми угадывалась ночь, и бледный огонь в камине, горящий скорее по обязанности, чем ради тепла, создавали ощущение не дома, а тщательно сохраненной гробницы. Слизерин-менор был красив. Холодно, породисто, почти болезненно красив. И мертв. Не разрушенный, не заброшенный, не проклятый очевидно, он напоминал тело, из которого давно ушла душа, но которое кто-то упрямо продолжал держать чистым, одетым и готовым к возвращению хозяина. Здесь не было случайности: ни забытой чашки, ни раскрытой книги, ни сдвинутого кресла. Даже воздух, пахнущий воском, старой бумагой и чем-то металлическим, почти кровавым, казался вымеренным, застывшим, не решающимся двигаться без разрешения. Где-то далеко, за стенами, дом едва слышно дышал. Не жил, нет. Просто удерживал дыхание, прислушиваясь. Гарри медленно поднялся, чувствуя, как подкашиваются ноги. Взгляд метнулся по кабинету, выискивая выход, укрытие, угрозу, и только потом остановился на мужчине у письменного стола. Не Волдеморт. Эта мысль ударила первой. Грубо, почти обидно. Не змееподобное лицо, не красные глаза, не тонкая мертвая кожа, не высокий холодный голос, от которого когда-то хотелось либо бежать, либо драться до конца. Перед ним стоял человек. Красивый настолько, что это казалось неправильным, почти неприличным после всего, что было связано с его именем. Черные волосы с легкой волной небрежно падали на лоб, смягчая резкость лица с высокими скулами и усталой тенью под глазами. Голубые глаза — слишком ясные, слишком живые для того, кого Гарри всю жизнь учился ненавидеть, — смотрели внимательно и осторожно. Белая рубашка была застегнута не до конца, открывая тонкую линию ключиц; рукава, чуть небрежно собранные у запястий, делали его почти домашним, если это слово вообще могло существовать в таком месте. Он смотрел на Поттера не как на врага, оружие или мальчика из пророчества. Скорее как на дорогую хрустальную вазу, пережившую пожар, падение, войну и чужие руки. Невероятно ценную, опасно хрупкую, такую, к которой хочется прикоснуться, но нельзя, потому что одно неверное движение окончательно разобьет то, что и так чудом осталось целым. От этого взгляда стало только хуже. — Поттер, — тихо сказал мужчина. Голос был не тем и все же тем. Мягче, ниже, живее, лишенный привычного змеиного шипения, но память все равно узнала его раньше, чем разум успел возразить. Гарри дернулся, выставляя палочку вперед. — Не называй меня так. Мужчина остановился, хотя до этого и не двигался. Только взгляд его стал внимательнее, словно он отмечал каждую границу, которую Поттер успевал поставить между ними. — Гарри. Имя прозвучало почти бережно. Поттера передернуло. — Тоже не надо. Тишина легла между ними. Камин треснул еле слышно, выбросив в воздух несколько бледных искр, и они погасли, не долетев до пола. Мужчина медленно кивнул. — Хорошо. — Кто ты? Вопрос сорвался грубее, чем хотелось. Глупее. Потому что где-то внутри, под злостью, страхом и отвратительным узнаванием, шевелившимся в груди вместе с меткой, Гарри уже знал. — Том. Гарри коротко рассмеялся. Смех получился чужим, сломанным и слишком громким для этого мертвого кабинета. — Конечно... Том. Не Волдеморт, да? Теперь у нас новая игра? — Это не игра. — А что это? — Гарри сделал шаг вперед, чувствуя, как под подошвой скользит гладкий паркет. — Что это, черт возьми? Почему я здесь? Почему ты жив? Почему меня все это время тянуло к тебе, будто я что-то потерял? Почему ты пытался меня убить? Последние слова он почти выкрикнул. Дом едва заметно дрогнул стенами, будто недовольный резкостью чужого голоса. Том не приблизился. И это бесило сильнее, чем если бы он напал. Он стоял слишком спокойно, удерживая между ними расстояние с такой осторожностью, будто знал: любое неверное движение заставит Гарри ударить. Будто был готов принять удар, но не хотел давать повода. — Я не пытался тебя убить. Гарри замер. А после улыбнулся зло, почти весело, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее и разрушительное. — Правда? Какая интересная новость. Мне, наверное, стоило узнать об этом раньше. Где-нибудь между кладбищем, Министерством и Запретным лесом. — То, что ты видел, было не мной. — Не тобой? — Гарри сорвался. — А кто тогда убил моих родителей? Кто охотился за мной? Кто залезал мне в голову? Кто заставил меня идти на смерть? Кто, Том? Имя он выплюнул как проклятие. Голубые глаза блеснули алыми всполохами. — В Годриковой Лощине был не я. — Удобно. — Не удобно. Правдиво. — Да пошел ты со своей правдой! Гарри сам не понял, когда схватил тяжелую бронзовую подставку с края стола. Пальцы сомкнулись на холодном металле, тело качнулось вперед, и предмет полетел неровно, почти по-маггловски беспомощно, ударившись о вспыхнувший серебром щит в нескольких дюймах от груди Тома. Барьер исчез так же быстро, как появился. Реддл даже не моргнул. — Не смей стоять вот так, — прошипел Поттер, чувствуя, как злость упирается в горло. — Не смей смотреть на меня так, будто тебе жаль. Ты не имеешь права. — Имею меньше прав, чем кто-либо, — тихо сказал Том. — Поэтому и стою здесь. — Очень красиво. Ты всегда так делаешь? Говоришь тихо, чтобы люди сами додумывали тебе благородство? На этот раз что-то дрогнуло в его лице. Не боль, не раздражение. Усталость. Такая глубокая, что Гарри на секунду почти поверил и тут же возненавидел себя за это. — Сядь. — Я не собака. — Ты пьян, истощен и едва держишься на ногах. — А ты мертв, но почему-то это никому не мешает. Том опустил взгляд на его руку. Туда, где на предплечье продолжала пульсировать метка. Гарри резко дернул рукав вниз, пряча тонкий змеиный контур, будто его застали за чем-то постыдным. — Почему метка... другая? - вопрос вылетел из уст по-детски — любопытно, наивно. — Союз. Слово ударило сильнее заклинания, возвращая память к книге, желтым страницам, дрожащему свету камина и фразе о связи, способной сохраняться даже после разрыва. — Какой еще союз? — Магический. Родовой частично, личный в основе. Заключенный до твоего рождения как полноценного мага. — Я был ребенком. — Да. — Я не мог соглашаться. — Второй стороной союза был ты, но право заключения имел твой отец. Гарри вскинул палочку. Тонкая вспышка магии сорвалась с кончика, растворившись в воздухе между ними. — Не втягивай моего отца. Том медленно вдохнул, осторожно, почти неслышно, будто даже воздух в этом разговоре мог стать поводом для нового взрыва. — Джеймс заключил союз со мной, потому что знал: ты последний в роду Поттер. Ребенок, на которого слишком рано начали смотреть слишком внимательно. Он хотел защиты. — От тебя? — В том числе от тех, кто считал, что имеет право распоряжаться твоей жизнью. Гарри засмеялся снова. Тише, без прежней резкости. — Дамблдор. Имя упало между ними тяжело и грязно. Том не улыбнулся, не торжествовал, не выглядел довольным тем, что наконец может представить Альбуса Дамблдора в этой истории другой стороной. Он только чуть склонил голову, и бледный огонь камина подчеркнул усталую линию его лица. — Его нападки на род Поттеров начались задолго до Годриковой Лощины. Джеймс не был глуп. Безрассуден — да. Горяч — да. Но не глуп. Он понимал, что дружелюбие директора слишком часто заканчивается чужими жертвами. — Нет. Слово вышло тихо, почти детски упрямо. Реддл замолчал. — Нет, — повторил Гарри уже громче. — Не надо. Ты не будешь сейчас рассказывать мне, что все было не так. Что Дамблдор плохой, ты хороший, а мой отец заключал сделки с Темным Лордом на семейных ужинах. — Я не был Темным Лордом для Джеймса. — А кем ты был? — Опасным магом, с которым можно было договориться. Гарри смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то рушится не сразу, не с грохотом, а почти буднично, одна балка за другой. Отец, навсегда молодой на колдографии, растрепанный, улыбающийся, слишком мертвый, чтобы объясниться, вдруг становился живым настолько, что мог бояться, ошибаться, торговаться, скрывать. Это было нечестно. Мертвые не должны были становиться сложнее, когда живым и так едва хватало сил не рассыпаться. — Что ты должен был получить? — спросил Гарри. — За защиту. — Союзника и партнера. — Меня. — Да. — Сильного союзника, — усмехнулся он. — Как удобно. Ребенок еще не родился, а его уже делят на будущую пользу. — Джеймс не продавал тебя. — Не тебе решать! Магия сорвалась сама. Не оформленная в заклинание, дикая, рваная, ударившая в пространство между ними белой вспышкой. Том поднял руку, и щит принял удар, расползаясь по кабинету тонкими трещинами света, прежде чем погаснуть. Дом вздрогнул. Не испугался. Узнал. Гарри почувствовал это кожей и отступил, впервые по-настоящему испугавшись не Тома, а того, что Слизерин-менор отозвался на его магию почти приветственно. — Не делай так, — сказал Реддл и в его голосе впервые прорезалось что-то жесткое. Гарри вцепился в это с отчаянной радостью. — А то что? Убьешь меня? Том закрыл глаза всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы кабинет снова стал похож на место, где слишком долго хранили чужую вину. — Нет. — Почему? — Потому что не могу. Потому что не хочу. Потому что должен был защищать тебя, а не стоять над телами твоих родителей и слушать, как весь мир называет меня их убийцей. Гарри застыл. Том открыл глаза. — В одном из боев с аврорами я не смог увернуться от Авады. Это случилось до нападения на Поттеров. К моменту смерти Джеймса и Лили меня уже не существовало в том виде, в котором ты видишь сейчас. — Нет, — сказал Гарри снова, но силы в этом слове почти не осталось. — Был последний крестраж. Часть души, захваченная и очерненная ритуалом. Не просто отделенная — использованная. Дамблдор нашел его и осквернил. — Ты лжешь. — Возможно, тебе проще будет думать так. — Не смей. — Тогда слушай. Слова ударили сухо, взросло, без попытки обойти его боль. Том больше не уговаривал, и от этого Гарри стало страшнее. — Дамблдор воспользовался им как оружием против Поттеров. Он не знал о союзе. Не знал, что стороны успели заключить договор и магия уже признала тебя защищаемой стороной. Именно поэтому тот крестраж развоплотился. Именно поэтому ты выжил. Именно поэтому весь мир получил Мальчика-который-победил-Волдеморта. Гарри хотел возразить. Хотел рассмеяться, ударить, разбить этот мертвый красивый кабинет к чертовой матери, но не смог. В горле стояла тошнота, а перед глазами, наложившись друг на друга, вспыхивали зеленый свет, детский плач и чужие слова о любви, жертве и предназначении. — А все эти годы? — выдавил он. — Кто нападал на меня все эти годы? Том отвел взгляд первым, и это почему-то оказалось хуже любого ответа. — Я не знаю. — Не знаешь? — Нет. — Как удобно, часть вторая. — Я ищу ответы. — Ты ищешь ответы, — повторил Гарри, чувствуя, как голос снова становится злым. — Пока я жил в чулане. Пока меня травили в школе. Пока на меня нападали, пока я бегал за твоими проклятыми крестражами, пока я умирал в лесу, ты искал ответы? — Я пытался вернуться. — Конечно. — И пользовался связью. Гарри пристально на него посмотрел. Реддл смотрел прямо, но в этой прямоте не было вызова. Только то самое осторожное, мучительное признание, от которого хотелось зажать уши. — Иногда я мог протолкнуть воспоминания. Обрывки. Сны. То, что относилось к крестражам. Я направлял, когда мог. Подсказывал, как мог. Чтобы сосуды отпустили части души. Чтобы они вернулись. — Я их убивал. — Нет. — Я видел, как они умирали. — Ты освобождал сосуды. Крестражи не умирают так просто, Гарри. Особенно мои. Они соединялись. Перед глазами вспыхнули дневник, кольцо, медальон, чаша, диадема. Осколки. Крики. Черная магия, дым, боль. Все, что казалось уничтоженным. Все, за что он платил страхом, кровью и потерями. — Они в тебе? — Во мне. Со мной. Против меня. Между собой. Это не одно и то же. Том устало провел рукой по лицу, и на мгновение стал не красивым Лордом в холодном кабинете, а человеком, который очень давно не спал и уже не помнил, каково это — просыпаться без чужой боли под ребрами. — Крестражи не могут ужиться между собой. Каждый был слепком души и памяти на момент создания. Каждый помнил разного меня. Большая часть не знала о союзе. Они спорят, тянут, рвут. Иногда это больно. Иногда опасно. — Опасно для кого? Том посмотрел на него. Гарри понял. Для всех. — Одного осколка не хватает, — сказал Том, пытаясь скрыть злость. — Того, который был осквернен Дамблдором и развоплотился в Годриковой Лощине. Он не вернулся, не растворился до конца и не дал остальным собраться правильно. Я чувствую пустое место там, где должна быть часть меня, но не могу понять, что именно с ней сделали. Поттер медленно выдохнул. В голове неприятно звякнуло, будто последняя понятная мысль сорвалась с крючка и упала куда-то в темноту. — А Нагайна? — спросил он уже тише. Губы Тома дрогнули. Не улыбка. Почти рана. — Нагайна была сосудом. Последним из тех, через кого я мог смотреть достаточно ясно. Гарри вдруг вспомнил Министерство: темный коридор, змеиное тело, Артура Уизли, кровь, шипение в голове, которое тогда казалось кошмаром. Потом Хогвартс. Лодочный сарай. Снейпа. Зубы, кровь, мокрый деревянный пол и глаза Северуса, смотрящие не на него, а куда-то сквозь. — Кто управлял Нагайной? — Я. Тишина стала острой. Гарри медленно опустил палочку не потому, что перестал злиться, а потому, что злость вдруг стала слишком большой для одной руки. — Ты. — Крестражи связаны между собой. Независимо от мира, тела и грани. Нагайна была единственным сосудом, через который я мог быть в курсе происходящего. Смотреть. Искать. Понимать, кто двигает фигуры. — Ты укусил Артура. — Он почти убил сосуд. — Он защищал Министерство. — А я защищал единственную возможность вернуться. Гарри резко поднял голову. — Ты мог убить его. — Мог. — Но не убил? — Если бы хотел, он бы не выжил. Гарри сжал зубы так сильно, что заболела челюсть. — А Снейп? В лице Тома что-то закрылось. — Милосердие. Гарри отшатнулся, словно его ударили. — Милосердие? — Да. — Ты называешь это милосердием? — Северус умирал задолго до укуса. Не телом. Там все было сложнее. Я не мог спасти его. Только закончить. — Ты не имеешь права говорить о нем так. — Возможно. — Он умер из-за тебя. — Многие умерли из-за меня, — тихо сказал Реддл. — В этом я не стану оправдываться. Но не все, что ты видел, было мной. И не все, что было мной, было сделано по тем причинам, которые тебе дали. Гарри зажмурился. Слишком много. Слишком быстро. Дамблдор. Отец. Союз. Крестражи. Оскверненный осколок. Нагайна. Снейп. Том, который был Волдемортом и не был им. Том, стоящий перед ним живой, красивый, холодный, усталый, виноватый и опасный. Все это не укладывалось в голову, не помещалось в старые ненависти, старые роли, старые сказки, которые Гарри рассказывали, чтобы он шел туда, куда нужно. Он вдруг почувствовал себя восемнадцатилетним. Не героем. Не победителем. Не регентом Блэков. Не последним Поттером. Просто восемнадцатилетним парнем, который устал быть чьим-то оружием и не знал, как жить, если враг тоже оказался чьей-то раной. — Зачем это Альбусу? — спросил он хрипло. Том долго молчал, глядя в бледный огонь камина так, будто ответ лежал не в пламени, а в воспоминаниях, к которым не хотелось прикасаться. — Дары Смерти. Гарри похолодел. — Мантия. — Да. — Она моя. — Родовая. Пока есть род, который она признает. Гарри медленно сел в кресло, даже не поняв, как оказался рядом с ним. Ноги больше не держали, и мягкая обивка под ладонями показалась почти оскорбительной в своей заботливости. — Если бы умерли все Поттеры… — Мантия перестала бы быть родовым артефактом, — закончил Том. — Ее можно было бы попытаться забрать. Подчинить иначе. Альбус хотел могущества, Гарри. Не ради золота, не ради трона. Ради права решать, как должен быть устроен мир. — Он умер. Том посмотрел на него. И Гарри возненавидел этот взгляд еще до того, как услышал ответ. — Я не уверен, что до конца. Гарри рассмеялся тихо, почти беззвучно, закрыв лицо руками и чувствуя, как смех ломается где-то в груди, превращаясь в дрожь. — Конечно. Конечно, он тоже мог не умереть. Почему бы нет? У нас же тут никто нормально не умирает. — Гарри… — Молчи. Гарри опустил руки. Глаза жгло, но слез не было. Все внутри пересохло, оставляя после себя только злость и отвратительное ощущение, что земля под ногами снова оказалась чужой. — Ты хотел, чтобы я пришел? — Да. Ответ был слишком честным. Гарри поднял на него взгляд. Реддл стоял у стола, красивый и неподвижный, как проклятая статуя, которой забыли запретить страдать. — Ты опасен, — сказал Гарри. — Да. — Для меня? — Особенно для тебя. — Из-за недостающего осколка? — Из-за него. Из-за союза. Из-за того, что я слишком долго пытался вернуться через связь, которая должна была защищать тебя, а не тащить ко мне через полмира. Гарри посмотрел на свое предплечье. Под рукавом метка пульсировала теплом, будто слушала их обоих. — Я ненавижу тебя. — Знаю. — Нет, не знаешь. — Гарри поднялся резко, почти пошатнувшись. — Ты не знаешь, как это. Жить с твоим именем в шраме. С твоим голосом в кошмарах. С чужими планами на мою смерть. Ты не знаешь, как это — узнать, что вся твоя жизнь была не войной добра со злом, а чужим столом, на котором тебя перекладывали с клетки на клетку. Реддл молчал. И это молчание почему-то не было согласием. Оно было тяжелым, насыщенным, почти болезненным, будто Гарри, сам того не понимая, ударил не туда, куда целился. Не в грудь. Глубже. — Знаю, — сказал Том наконец. Поттер замер. — Что? — Я знаю. — Не смей. — Осколок. Часть моей души жила в тебе все эти годы. Холод кабинета стал плотнее. Стены будто придвинулись ближе, стеллажи наклонились вперед, а бледный камин, переставший даже притворяться источником тепла, выхватил из темноты лицо Тома слишком резко, слишком ясно. — Нет. — Да. — Заткнись. — Я чувствовал, — тихо сказал Том, и в его голосе не было ни оправдания, ни просьбы поверить. — Не всегда ясно. Не всегда словами. Но чувствовал. Чулан. Голод. Страх. Боль. Твое одиночество. Их крики. Их руки. Твою злость, которую ты сам себе запрещал. Твою радость, когда ее было так мало, что она резала сильнее боли. — Заткнись! — Я жил за двоих. — Голос Реддла сорвался едва заметно, но Гарри услышал. — Своими чувствами и твоими. Своей ненавистью и твоим страхом. Своей тьмой и твоим отчаянным желанием, чтобы хоть кто-нибудь остался. Я знал, как тебе жилось. И не смог остановить. Поттер не дышал. Ему хотелось ударить, закричать, засмеяться, сказать, что это ложь, очередная красивая ложь, выточенная под его боль, чтобы пролезть под ребра и устроиться там, как все остальные чужие правды. Но где-то внутри что-то отозвалось. Не доверием. Узнаванием. И это было хуже. — Ты был там, — прошептал Гарри. — Да. — Все это время. — Да. — И ничего не сделал. Том закрыл глаза. Вот теперь он выглядел виноватым. Не красиво, не благородно, не как человек, умеющий превращать покаяние в оружие. Просто виноватым, стоящим в собственном доме среди ровных рядов книг и не имеющим права оправдаться. — Не смог. — Не смог, — повторил Поттер. — Конечно. Все вокруг не могли. Дамблдор не мог. Родственники не могли. Министерство не могло. Ты не мог. Удивительно, как много взрослых магов ничего не могли, когда речь шла о ребенке в чулане. Том побледнел. — Больно? — Гарри улыбнулся зло, криво и пьяно. — Да. — Хорошо. Он ожидал злости, угрозы, приказа, вспышки той самой силы, которой пугали детей и взрослых, но Том, помолчав, только опустился на одно колено. Гарри подскочил с кресла. — Что ты делаешь? — Прошу. Слово прозвучало неправильно в этом кабинете. Неправильно в его устах. Слишком тихо, слишком просто, без короны, без палочки, без торжественного ужаса. Даже дом будто замер вместе с ним: огонь в камине стал ниже, тени под стеллажами гуще, воздух плотнее. Гарри слышал собственное дыхание, частое, неровное, пьяное, слышал, как кровь стучит в пальцах, ушах, в метке под рукавом, и не мог отвести взгляд от Тома, стоящего слишком далеко, чтобы схватить, и слишком близко, чтобы от него можно было спрятаться. — Не надо. — Останься в меноре. Гарри рассмеялся. На этот раз громко. — Ты спятил. — Возможно. — Не соглашайся со мной так, будто все понимаешь! — Тогда не буду. — Том поднял на него глаза. — Останься. Не навсегда. Не как пленник. Не как союзник, если ты не можешь произнести это слово. Просто останься на ночь. Ты пьян, истощен, связь открыта, метка проявилась впервые. Я не знаю, что произойдет, если ты сейчас уйдешь через нее обратно. — Забота какая. — Поздняя. Вот это попало. Точно под ребра. И оттого Гарри стало еще яростнее. — Не смей просить меня. — Я уже прошу. — Не смей вставать передо мной на колени! — Если это единственное положение, в котором ты не воспринимаешь меня как угрозу, я останусь так. — Ты всегда угроза. — Да. — Для меня? — Особенно для тебя. — Тогда отпусти. — Нет. Тишина треснула. Гарри медленно моргнул, пытаясь понять, не ослышался ли. — Что? Том поднялся не резко, без давления, но кабинет сразу стал меньше, а холод, скопившийся под потолком, будто опустился ниже. — Нет. Не сейчас. Не в таком состоянии. — Не тебе решать. — Сейчас мне. — Ты ничего не понял, — Гарри шагнул к нему, чувствуя, как злость наконец-то дает ногам опору. — Ничего. Ты стоишь тут, покаянный, весь такой сломанный своей великой виной, и думаешь, что можешь просто попросить — и я останусь? После всего? — Я не думаю, что могу. — А делаешь. — Да. — Почему? — Потому что если ты уйдешь сейчас, ты можешь умереть. — Может, я устал от того, что все так боятся моей смерти только тогда, когда она мешает их планам. В лице Тома что-то дрогнуло. Гарри почувствовал почти удовлетворение. Мерзкое, маленькое, детское и такое живое, что стало стыдно. — Ударь меня магией, если тебе нужно, — тихо сказал Реддл. — Разбей кабинет. Сожги книги. Разорви шторы. Но останься. — Не командуй мной. — Я прошу. — Да плевать мне! Гарри сам не понял, когда оказался рядом. Не было заклинания, красивого взмаха палочки, вспышки света, щита, древней магии, которая могла бы оправдать происходящее. Только тело, слишком уставшее, слишком злое и слишком живое. Только кулак, сжатый до боли, и лицо Тома, оказавшееся ближе, чем должно было быть. Удар вышел неровным. Маггловским. Глупым. Костяшки встретились со скулой, боль прошила пальцы, и Том резко отвернул голову. На белой коже почти сразу проступило красное пятно, а из уголка губы выступила кровь, слишком яркая для этого холодного, вычищенного кабинета. Гарри тяжело дышал. Реддл медленно повернулся обратно. Не защитился. Не ударил в ответ. Только посмотрел на него с такой страшной, почти нечеловеческой усталостью, что Гарри захотел ударить снова, лишь бы не видеть в его глазах собственную боль, возвращенную ему чужим лицом. — Ненавижу, — прошептал он. — Знаю. — Нет, ты не имеешь права знать. — И все равно знаю. Гарри дернулся вперед, но мир внезапно качнулся. Алкоголь, переход, метка, разговор, злость — все разом дернуло изнутри, как плохо наложенное заклинание. Пол ушел куда-то в сторону, кабинет расплылся темными полосами, бледным огнем, голубыми глазами, кровью на чужой губе. — Не трогай меня, — сказал Гарри, хотя Том еще не коснулся. — Прости. — За что именно? — За это тоже. Палочка в руке Тома появилась так быстро, что Поттер даже не увидел движения. Он успел только зло усмехнуться. — Трус. — Да. Сонное заклинание ударило мягко. Не болью и не мгновенной темнотой, а ватной тишиной, медленно подступившей к ушам, приглушая треск камина, шорох крови в висках и собственное сбившееся дыхание. Ноги перестали держать, пальцы разжались, палочка глухо упала на паркет, и Гарри попытался удержаться хотя бы на злости, цепляясь за нее как за последнюю вещь, которая еще принадлежала только ему. Не вышло. Том успел поймать его до того, как он ударился о пол. Руки оказались осторожными. Слишком осторожными. Это тоже хотелось ненавидеть, но мысль уже расползалась, теряла края, тонула в густой, вязкой темноте. — Я не останусь, — выдохнул Гарри почти без звука. — Знаю, — ответил Том где-то совсем рядом. — Поэтому пока останешься. Мир потемнел.

***

Утро оказалось болезненным. Не для тела, а для памяти и души. Перед внутренним взором мелькали отрывки воспоминаний — правды, колкой, жестокой и невероятно острой. Поттер встал и тихо простонал. Обстановка была незнакомой. Не Гриммо, не спальня Сириуса. Дом отозвался чужой, разрывающей болью, в которой было скрыто сожаление. Тело среагировало быстрее разума. Палочка, очки и бег на зов той боли, которую можно было назвать своей и чужой одновременно. Метка на руке горела, как вскрытые вены. Коридоры Слизерин-менора встретили холодом и утренним полумраком. Все так же болезненно красивый, дом рыдал, оплакивая состояние своего хозяина. Гарри почти не чувствовал пола под ногами. Камень мелькал под подошвами, стены расплывались темными пятнами, тяжелые шторы едва заметно колыхались от сквозняка, словно кто-то проходил здесь за секунду до него. Метка пульсировала все сильнее, не просто отзываясь болью, а вытягивая его вперед, дергая под кожей, заставляя дыхание сбиваться, а сердце — биться слишком резко. Дом будто знал, куда он идет. Двери открывались раньше, чем пальцы успевали коснуться ручек, свет факелов зажигался вдоль коридоров один за другим, как нервные импульсы, проходящие через тело. Слизерин-менор не препятствовал. Напротив — вел. И от этого становилось только тревожнее. Боль усилилась неожиданно. Чужая, тяжелая, рваная, настолько глубокая, что Гарри на мгновение потерял шаг. Она шла не через метку. Гораздо глубже. Через то место внутри, где уже слишком давно поселилось что-то чужое и одновременно знакомое, что он упорно не хотел называть. Кабинет оказался впереди. Двери были закрыты, но из-под них пробивался тусклый алый свет, будто за ними медленно тлело что-то живое. Гарри не стал стучать. Магия сорвалась раньше движения. Двери распахнулись с тяжелым ударом о стены, и воздух внутри оказался густым. Почти вязким. Он пах кровью, горячим металлом и перегретой магией. Кабинет казался слишком тихим для происходящего, будто само пространство удерживало звук, опасаясь нарушить равновесие. Том стоял у окна. Неподвижный. Слишком прямой. Слишком спокойный. Опять — слишком. Утренний ветер врывался внутрь, бросая тяжелые шторы в стороны, но он даже не реагировал. Белая рубашка была разорвана, ткань прилипла к коже темными пятнами. Кровь медленно стекала по пальцам, срывалась на паркет, собираясь в тонкие линии. На его руках, шее, скулах виднелись порезы — не хаотичные, а будто нанесенные с осознанной жестокостью. Он стоял, как человек, переставший бороться с собственной болью. Вокруг него кружили осколки. Не просто стекло. Не просто отражения. Каждый осколок жил отдельно. Каждый двигался по своей траектории, не подчиняясь общей логике. Внутри них мелькали лица — знакомые, чужие, страшно узнаваемые. Юноша с дневником. Холодный профиль из медальона. Искаженное лицо Лорда с пустыми глазами. Нагайна. Они двигались вокруг Тома, словно спутники, неспособные поделить одну орбиту. Из осколков разносился парселтанг — шипящий, многоголосый, наполненный раздражением и ненавистью. Голоса спорили, перебивали друг друга, сталкивались. Гарри не понимал отдельных слов, но понимал ощущение. Они не могли ужиться. Не могли признать друг друга. Не могли поделить того, кто стоял в центре. Том поднял голову. Глаза горели красным, словно алый свет круциатуса пробивался изнутри. Магия расходилась от его тела тяжелыми волнами, ломая воздух, заставляя пространство дрожать. Один из осколков медленно прошел вдоль шеи, оставляя тонкий порез. Другой ударился о плечо, входя глубже. Том не двинулся. — Гарри… Голос прозвучал хрипло. Слишком тихо. В нем не было ни удивления, ни облегчения — только усталость. — Том, - имя сорвалось мягко. Почти привычно. Так, словно оно уже давно перестало быть чужим. Гарри понял это слишком поздно. — Не двигайся. Реддл повернул голову чуть сильнее, и красный свет в глазах дрогнул. На губах появилась улыбка — неправильная, слишком пустая, почти болезненная. Смех сорвался внезапно, глухо, неровно, безжизненно. — Уходи, - почти приказ, почти просьба. Гарри не ответил. Он сделал шаг вперед, чувствуя, как метка вспыхивает жаром. Потом еще один. Осколки дрогнули. Парселтанг усилился. Стеклянные края начали двигаться быстрее, будто почувствовали новую переменную внутри этой боли. Он шел медленно. Не потому, что боялся. Потому что понимал — боль опаснее ярости. На мгновение мысль вспыхнула слишком ясно: кто он ему? Палач? Союзник? Ошибка? Человек, которого он должен ненавидеть? Или тот, чью боль он чувствует раньше собственной? Мысль не успела оформиться. Провалилась куда-то глубже. Он остановился рядом, на расстоянии вытянутой руки. Том выглядел страшно не своей кровью и не красными глазами. Страшной была неподвижность. Как будто он позволил происходящему разрывать себя, потому что больше не видел смысла сопротивляться. — Зачем ты… — Реддл не договорил. Рука Гарри поднялась сама. Медленно, осторожно. Пальцы прошли сквозь барьер магии, который дрожал вокруг Тома, словно натянутая пленка, и не встретили сопротивления. Теплая ладонь легла ему на грудь. Поверх крови. Прямо туда, где под ребрами билось сердце. Мир замер. Осколки остановились. Парселтанг оборвался. А потом все сорвалось. Стекло вспыхнуло одновременно. Каждый осколок развернулся. Лица внутри изменились, поворачиваясь к Гарри. Узнавание пришло мгновенно. Последнее, что они видели перед разрушением сосудов. Последний взгляд. Последнее прикосновение. Последний мальчишка с зелеными глазами. Парселтанг сорвался в единый шипящий крик. Осколки рванулись. Но не к нему. К Тому. Стекло ударило в тело почти одновременно. Глубоко. Жестоко. Словно каждая часть пыталась вырвать себе место внутри. Кровь брызнула на пол, на рубашку, на пальцы Гарри. Том дернулся впервые, теряя неподвижность. Магия взорвалась по комнате тяжелой волной. Окна затрещали. Книги посыпались со стеллажей. Один осколок рассек ему щеку. Другой вошел в плечо. Третий прошел вдоль ребер. И тогда Гарри среагировал. Не думая. Не выбирая. Он схватил Реддла за рубашку, резко потянул на себя. Тело оказалось тяжелым, горячим, слишком живым. Руки сомкнулись вокруг него автоматически. Щит сорвался магическим выбросом. Свет вспыхнул вокруг них, отсекая воздух, стекло, крики и бешеную магию. Осколки ударялись о защиту снова и снова. Звук был болезненным, почти невыносимым, словно кто-то пытался проломить тонкий лед голыми руками. Щит дрожал, вибрировал под натиском, но держался. Внутри него стало тихо. Том не сопротивлялся. Совсем. Он только резко вдохнул, будто впервые за долгое время позволил себе это сделать, а потом его руки медленно сомкнулись вокруг Гарри. Крепче. Слишком крепко. Не как попытка удержаться на ногах. Как будто он держался именно за него. Поттер почувствовал, как ткань под пальцами становится влажной от крови. Лицо Тома оказалось слишком близко. Щека почти касалась виска. Дыхание было тяжелым, сбившимся, но больше не рваным. И где-то между ними метка перестала гореть. Боль ушла не резко. Не внезапно. Словно кто-то осторожно затушил огонь, который слишком долго разъедал кожу изнутри. Вместо жара пришла тишина. Не пустая. Правильная. Гарри почувствовал это раньше, чем понял. Боль внутри него утихала. Не его — чужая. Та, что он ощущал все это время. Осколки за щитом двигались медленнее. Голоса стихали. Парселтанг растворялся, становясь тише, будто крестражи теряли силы. Том опустил голову, и лоб почти коснулся плеча Поттера. Он дышал тяжело, но больше не держался. Гарри не отстранился. Не пошутил. Не спрятался за привычной резкостью. Только сильнее прижал его к себе. Потому что отпустить в этот момент казалось страшнее, чем остаться. Щит вокруг них все еще дрожал, принимая на себя редкие удары стекла, но внутри постепенно становилось тихо. Не полностью. Где-то за пределами защиты еще шипели осколки, еще расходилась по комнате остаточная магия, еще трещал воздух от пережитого всплеска, однако это уже казалось далеким. Почти несуществующим. Гарри чувствовал только тяжесть чужого тела, тепло крови, пропитавшей ткань, и руки, которые не ослабевали. Реддл держал его слишком крепко. Как человек, который боится, что, если разожмет пальцы, все снова развалится. Поттер осторожно поднял руку. Медленно, почти нерешительно, будто любое лишнее движение могло нарушить хрупкое равновесие, он провел пальцами по темным волосам. Они были мягче, чем казались. Чуть влажные у висков, спутанные ветром, кровью и болью. Том вздрогнул. Не от прикосновения. Скорее от неожиданности. Гарри почувствовал, как пальцы на его спине сжались сильнее. — Как ты? Вопрос прозвучал тихо. Почти глупо. Потому что ответ был очевиден. Кровь, дрожь, сорванное дыхание, осколки, которые еще недавно разрывали его кожу, — все это говорило само за себя. Но спросить все равно оказалось важным. Реддл молчал долго, тяжело дыша куда-то в изгиб шеи Поттера. Его дыхание касалось кожи горячо, прерывисто, и Гарри неожиданно поймал себя на том, что не хочет отстраняться. Даже сейчас. Особенно сейчас. — Лучше, — голос прозвучал хрипло. — Когда ты рядом. Гарри замер. Фраза не была красивой. Не звучала как признание. В ней не было попытки что-то изменить или сделать происходящее мягче. Только правда. Именно поэтому она легла слишком глубоко. Он снова провел рукой по волосам, медленно, почти машинально, успокаивая. Не Тома. Их обоих. Магия под кожей все еще оставалась теплой. Не жгла. Просто существовала, как ровный пульс между ними. Гарри прикрыл глаза на секунду, ощущая, как постепенно ослабевает напряжение в чужом теле. Не полностью. Никогда полностью. Но достаточно, чтобы стало возможно дышать. — Так постоянно? — спросил он тихо. — Эти вспышки. Том едва заметно качнул головой, будто пытался найти силы ответить правильно. — Не всегда одинаково, - голос прозвучал глухо, почти устало. — Иногда хуже. Иногда удается удержать. — Удержать? Том медленно вдохнул. — Их. Он произнес это без злости. Без раздражения. Почти безразлично, как говорят о хронической боли, к которой уже невозможно привыкнуть, но и бороться с ней больше нет сил. — Они не принимают друг друга. Каждый считает себя настоящим. Каждый помнит разное. Разные желания. Разную ярость. Разные версии меня. Гарри молчал. Пальцы все еще перебирали темные пряди. — А сегодня? Том медленно закрыл глаза. — Сегодня они почувствовали союз. Щит тихо дрогнул, когда очередной осколок ударился о поверхность. — И решили, что ты угроза? — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро. Том чуть сильнее сжал его в руках. Минуту никто из них не двигался. Ветер продолжал входить в кабинет через распахнутое окно, шевелил тяжелые шторы, касался разбросанных по полу страниц и остывающей крови. Осколки медленно теряли движение. Некоторые уже лежали на паркете, тусклые, почти безжизненные, другие все еще держались в воздухе, но больше не выглядели опасными. Их отражения расплывались, становились нечеткими, будто крестражи внутри постепенно уходили глубже, обратно в ту темноту, из которой появились. Гарри стоял неподвижно не потому, что не мог уйти. Просто не уходил. Он чувствовал пальцы Тома на своей рубашке, ощущал, как постепенно выравнивается его дыхание, как уходит напряжение из тела, еще недавно натянутого до предела, и от этого внутри становилось странно тихо. Не спокойно — именно тихо. Как будто что-то, долгое время сопротивлявшееся, наконец перестало биться о внутренние стены. — Еще минуту, — повторил Том уже тише, почти неслышно. Гарри ничего не ответил. Только снова опустил руку на его затылок, осторожно проводя пальцами по темным волосам. Медленно, почти машинально, словно это движение уже давно существовало где-то в теле, просто раньше ему не позволяли выйти наружу. Реддл закрыл глаза постепенно, будто разрешал себе это только потому, что рядом стоял Поттер. Гарри чувствовал, как собственное сердце начинает биться слишком заметно. Не быстро — просто громко. Он вдруг слишком остро осознал, насколько близко они стоят, насколько легко почувствовать тепло чужой кожи, запах крови, дыма и чего-то едва уловимого, скрытого под всем остальным. Это ощущение оказалось опасным не потому, что пугало. Потому что от него не хотелось избавляться. Он поднял взгляд, рассматривая кабинет поверх плеча Тома. Комната выглядела иначе — разрушенной, вывернутой наружу, усталой. На полу лежали книги, стекло, полосы крови, а воздух все еще хранил остатки магии, расходящейся по пространству темными следами. Все выглядело так, будто сам дом пережил приступ вместе со своим хозяином. — Ты всегда остаешься здесь после приступов? Том слегка качнул головой. — Обычно. — Один? Небольшая пауза растянулась между ними. — Да. Ответ оказался слишком простым. И почему-то именно эта простота раздражала сильнее всего. Гарри медленно выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается тихое, неприятное раздражение. — Это отвратительная привычка. — Это необходимость. — Нет. Это больше похоже на наказание. Том открыл глаза и посмотрел на него внимательно, спокойно, без привычной холодной защиты. — Возможно. Гарри отвел взгляд. Потому что в этом коротком согласии было слишком много честности. Он снова посмотрел на кровь, проступившую на воротнике рубашки, на тонкий порез у скулы, на стеклянные царапины, все еще оставшиеся в коже. — Тебе нужно обработать раны. — Они затянутся. — Не в этом смысл. Реддл слегка нахмурился. — Тогда в чем? Поттер открыл рот, собираясь ответить быстро, привычно, с чем-то резким, чтобы не дать разговору стать слишком настоящим. Но слова не пришли. Потому что правильный ответ оказался слишком простым. — Потому что больно. И мне тоже, - слова сорвались тихо. Том замер едва заметно. Этого движения почти невозможно было уловить, но Гарри почувствовал. Слово повисло между ними — слишком человеческое, слишком прямое, лишенное магии, долга и обязанностей. Реддл опустил взгляд. Пальцы на ткани рубашки Поттера медленно расслабились, но не исчезли. — Ты всегда говоришь о боли так, будто она временная. Гарри коротко усмехнулся. — А ты говоришь о ней так, будто она часть мебели. На губах Тома мелькнуло что-то похожее на слабую, почти уставшую улыбку. — Возможно, я слишком долго жил с ней рядом. Гарри смотрел на него дольше, чем следовало. В этом лице было слишком много противоречий: кровь на коже, усталость в глазах, бледность, остатки магии, и при этом — странное спокойствие, которое появлялось только сейчас, после вспышки. Он вдруг понял, насколько нелепым остается происходящее. Они встретились только вчера. По-настоящему. Не через шрам. Не через чужие воспоминания. Не через крестраж, живший в нем столько лет. Не через голос в голове. Перед ним стоял человек, которого он знал слишком давно и одновременно не знал совсем. Это осознание ударило неожиданно резко. Потому что все происходящее ощущалось слишком естественным. Слишком быстро. Слишком близко. Опять — слишком. Гарри почувствовал неловкость почти физически. Она поднималась медленно, неприятным жаром вдоль позвоночника, заставляя внезапно слишком ясно осознать, где именно лежит его рука, насколько близко они стоят, как спокойно он касается его волос, будто имеет на это право. Он не имел. Наверное. Или уже не понимал, где заканчиваются границы, которые еще вчера казались очевидными. Он впервые видел Тома вот так — не как угрозу, не как тень прошлого, не как имя, за которым стояла война. Просто как человека, стоящего слишком близко, дышащего ему в шею, позволяющего держать себя, и от этого становилось почти невыносимо. Не страшно. Именно неловко. Потому что он не отстранялся. И потому что, несмотря на все происходящее, ему не хотелось убирать руку. — Ты смотришь. Гарри моргнул. — Что? — Ты смотришь на меня так, будто пытаешься понять. Поттер тихо выдохнул. — Может быть, пытаюсь. — И получается? — Том чуть склонил голову. Гарри не ответил сразу. Потому что правда была неудобной. Он понимал слишком многое. И именно это начинало тревожить. — Иногда мне кажется, что я понимаю больше, чем должен. Реддл ничего не сказал. Только продолжал смотреть. Без давления. Без ожидания. С той осторожностью, которая почему-то всегда появлялась рядом с Гарри. Изменение ощущалось слишком ясно. Не резкое. Не красивое. Не романтичное. Скорее медленное смещение чего-то внутри, что раньше держалось на настороженности, ненависти и привычке защищаться. Теперь между ними появлялось что-то другое. И именно это пугало сильнее. — Ты устал. Том тихо усмехнулся. — Это заметно? — Ты выглядишь так, будто можешь упасть. — Я стою. — Очень героически. — Я стараюсь соответствовать твоим ожиданиям. Гарри неожиданно усмехнулся. Небольшая улыбка появилась сама, легко, почти без усилия. И Том заметил это сразу. Его взгляд стал мягче, едва заметно, но достаточно, чтобы Поттер тут же перестал улыбаться. — Не смотри так. — Почему? Гарри отвел взгляд к окну. За стеклом светало. Утро делало небо серым, почти бесцветным. — Потому что я начинаю забывать, что должен тебя ненавидеть. Тишина стала плотнее. Даже ветер будто ослаб. Том не пошевелился. Не ответил сразу. Гарри пожалел о сказанном почти мгновенно. Это было слишком честно. Слишком открыто. Почти признание того, к чему он еще не был готов. Он уже собирался отвернуться, спрятаться за привычной иронией, сделать вид, что сказал это случайно, когда услышал: — А я никогда не забывал, что должен был тебя беречь. Голос прозвучал тихо. Не как ответ. Как правда. Гарри почувствовал, как внутри снова становится тесно.