Дырявый и Дрыщ

В школе Каору Сакураяшики никак нельзя было назвать примерным и образцовым мальчиком. Нет, он не был буйным и шумным подростком, но его тихий бунт читался во всем — от пирсинга на лице, до того, как он себя держал с учителями и одноклассниками. Он редко повышал голос и не хамил, но все без исключения школьные преподаватели его почему-то побаивались, одной его энергетики было достаточно. Если Каору все устраивало, то проблем с ним не было, но в дискуссии с ним лучше было не вступать. Этот парень был как роза — красив, но чертовски колюч. Возможно, здесь еще имели влияния обстоятельства, к которым ему пришлось адаптироваться, отрастив шипы. С одноклассниками отношения не клеились, они считали его странным. Часто тусуясь в сомнительных компаниях и фанатея от любых технологических инноваций, этот фрик также часто любил сидеть в одиночестве с книгами. Ну не чудак ли? Одни боялись холодного взгляда его янтарных глаз, считали надменным снобом, другие называли чокнутым на всю голову. Кто-то даже прозвал его роботом, который встречается с механической подружкой... А вот женская половина придерживалась диаметрально противоположного мнения насчет Каору, находя его весьма привлекательным. Девочки были без ума от его длинных розовых волос, собранных в небрежно идеальный хвост, от точеных скул и острого подбородка, от кошачьего разреза глаз и их редкого медового цвета... Пирсинг на губе и в ушах придавал парню особый шарм плохиша, а, как известно, хорошим девочкам часто такие нравятся. Но держался Сакураяшики всегда достаточно отстраненно, что, впрочем, делало его еще более загадочным и желанным в девичьих сердцах и грезах. Сам он, казалось, был совершенно не заинтересован в романтических отношениях либо очень искусно это скрывал. В любом случае девушки в его круг интересов не входили. Каору восторгался робототехникой, одинаково любил классическую японскую поэзию и американские комиксы, а ненавидел каллиграфию, но понимая, что от древнего ремесла, переходящему в его роду по наследству ему никуда не деться, совершенствовался в этом искусстве. Стоя под душем, Джо улыбнулся. На него внезапно нахлынули воспоминания. Вот уже 30 лет прошло с тех пор, а он помнил все, как сегодня. В школе он был обычным парнем. Таким обычным, что порой самому становилось тошно. Он был высоким, тощим и ничем особо не примечательным мальчиком, который старался хорошо учиться, и это ему частично удавалось, хотя отличником он никогда не был. Волосы были короче, а о татуировках тогда даже речь не шла. Еще со школы он увлекался кулинарией и в тайне мечтал стать поваром вопреки стремлению родителей сделать из него юриста. Они с Каору тогда не были одноклассниками, но Коджиро с ним пару раз пересекался, и по короткому общению счел заносчивым и высокомерным нарциссом. Но где-то в глубине души он завидовал его умению держаться невозмутимо в любой ситуации и остро отвечать на подколы недоброжелателей. Была в этом неприлично красивом парне с холодным выражением лица какая-то перчинка, что-то цепляющее, вызывающее желание читать его, как книгу. Но они были явно не одного поля ягоды. Летом перед десятым классом Коджиро заразился скейтовой лихорадкой. Изнывая от тоски жарким летним днем, он бесцельно путешествовал по страницам ютуба в поисках чего-то интересного и случайно наткнулся на видео со скейтером, проделывающим на доске различные трюки. Коджиро внезапно охватили восхищение и острое желание научиться для начала хотя бы просто кататься на скейте. Поддавшись непонятному влечению, на следующий же день он спустил все заработанные тяжелым трудом официанта в кафе деньги на свой первый скейтборд, и, встав на него, сразу же упал и разбил локоть. Но Нанджо не сдался. Впервые в жизни он увлекся чем-то так же сильно, как прежде было только с кулинарией. Но это было нечто другое, совершенно дикое, пока не известное и необузданное, но такое манящее. И какой же был кайф, когда у него начало получаться. Это было несравнимо ни с чем. С тех давних пор и поныне скейт стал для Коджиро одной из трех составляющих его жизни, которые он любил больше всего и не представлял без них своего существования. Правда, тогда их было еще только две. В первый день учебы после каникул он приехал в школу, конечно же, на скейте, чем впервые вызвал заинтересованные взгляды одноклассников. Даже Сакураяшики из параллели смотрел на него с неподдельным любопытством. Однако вскоре все привыкли к тому, что Нанджо приезжал в школу на скейте и нередко был обклеен пластырями, скрывающими его маленькие неудачи на пути к большому успеху. После каникул вливаться в школьную рутину было тоскливо, домашних заданий становилось все больше, а скейт все чаще стал пылиться дома. Со временем энтузиазм Коджиро стал убывать. Кататься одному становилось скучно, а старшие ребята скейтбордисты были слишком круты для него. Ему не хватало товарища, с которым можно делить радости и неудачи в скейтбординге, учиться вместе новым трюкам, поддерживать и мотивировать друг друга. Школьные друзья его увлечения не разделяли, от этого становилось грустно, и руки невольно опускались, ведь так хотелось с кем-то обсудить трюки и поделиться успехами. Однажды после школы Коджиро, как всегда, бросил борд на асфальт и был уже готов запрыгнув на него мчаться домой, но его кто-то окликнул. – Эй, подожди! Коджиро не поверил своим глазам и даже осмотрелся вокруг, чтобы удостовериться, что Каору Сакураяшики обращается именно к нему. — Чего тебе? — недоверчиво спросил он. — Можно я попробую на скейте проехать? Хочу купить себе тоже, но пока вот в раздумьях: вдруг это не мое. — Эм... Ну ладно, — неохотно согласился Нанджо. — Я, кстати, Каору. — Коджиро, — зеленоволосый пожав руку, нехотя протянул свой скейтборд. Сакураяшики быстро взобрался на него, оттолкнулся ногой и проехал несколько метров. — Не так уж сложно, — крикнул он. Нанджо ревностно отметил про себя, что у этого нахала балансировать получилось лучше, чем у него в первый раз. Каору проехал еще десяток метров и, развернув скейт, попытался выполнить трюк, который подглядел то ли у Коджиро, то ли где-то еще, но не сумел удержать равновесие и упал на асфальт, скейт покатился дальше. — Ты в порядке? — подбежал к нему Нанджо, протягивая руку. — А это не так просто, как казалось, но офигеть, как круто! — вместо ответа на вопрос выпалил Сакураяшики, поднимаясь, его глаза горели пламенем азарта. — Ну, у меня тоже не с первого раза получилось, потренируешься и все получится, — выпятил грудь Коджиро, стараясь не сколько подбодрить товарища, сколько показать свою крутость. — Не сомневаюсь! — ответил Каору, — пару тренировок, и я буду круче тебя кататься! — Ну, поживем — увидим! — насмешливо бросил Нанджо. — Пойдем на каменоломню? — вдохновленно предложил Каору, светясь от энтузиазма. — Что я там забыл? — нахмурился Нанджо. Предложение идти в незнакомое и, должно быть, опасное место, его не очень привлекало, а этот самоуверенный павлин слегка подбешивал. Но впервые он встретил того, кто так же, как и он горел идеей научиться кататься на скейте и это подкупало. — Там шикарная трасса для езды на скейте. Пойдем, я тебе покажу, не пожалеешь! Открыв для себя каменоломню, мальчишки стали пропадать там все время после уроков. Каору купил себе крутой скейт и почти догнал Коджиро в мастерстве, а в соревнованиях на скорость порой даже его превосходил. В школе они практически не общались, но за ее пределами сильно сблизились, хотя общение было достаточно странным. Каждый стремился обогнать товарища и превзойти его во всем, что касалось скейтбординга, но при этом, каждый раз, когда новый знакомый падал со скейта, у Коджиро сжималось сердце. Он ценил их общение, переживал за товарища и тот отвечал взаимностью. Вместе они смеялись и радовались, по-дружески подкалывали и стебали друг друга, каждый раз протягивали друг другу руку помощи и делились последней водой и пластырями, что всегда были в надобности и всегда в дефиците. Коджиро нравилось проводить время с Каору, нравилось кататься вместе. А еще ему нравилось тайком дотрагиваться до его волос — таких мягких и переливающихся шелком на солнце, с тонким сладковатым ароматом; нравилось с ним бесцельно спорить ради самого лишь процесса, выводить из себя и наблюдать, как его личико меняется в недовольных рожицах. Нравились его тонкие изящные пальцы, особенно когда они прикасались к его коже, заклеивая очередную ссадину пластырем; нравилось заботиться о нем: как будто невзначай угощать едой, ради которой он проводил на кухне не один час, готовя специально для него, отдавать свою куртку прохладным вечером, ссылаясь на то, что самому ему не холодно. Порой Нанджо даже делал то, чего сам себе не мог объяснить — он иногда поддавался Каору, позволяя себя обогнать на трассе, когда тому еще недоставало опыта, чтобы опередить его. Расплывшееся в улыбке бледное лицо, и светящееся от радости медовые глаза были для него слаще победы. Странно, но в школе каждый жил своей жизнью, не встревая в дела другого. До одного случая. На большой перемене Нанджо вышел во двор, где собирался попрактиковаться со скейтом, он был настолько погружен в мысли о новых трюках, что не заметил главного задиру школы — Киоши Сайто, чуть не сбив его с ног. Никак не будучи готовым к такому повороту событий, тот выронил из рук стеклянную бутылку с колой, что при падении разлетелась на куски, обрызгав обувь всех близь стоящих. Киоши, которого в школе все называли «КК» (Король Кио или Криминальный Король по другой версии учащихся) был в выпускном классе, и все, включая учителей и директора, ждали его выпуска больше, чем собственного отпуска. Ходили слухи, что его отец был членом клана якудза. — Эй, Нанджо, тебе что, жить надоело?! — крепкий темноволосый парень сильно толкнул Коджиро в плечо. — Прости, пожалуйста, я случайно, я не хотел... — затараторил Нанджо. — А, по-моему, ты нарываешься, — Сайто, сунув вещи в руки близстоящего члена своей свиты, схватил Коджиро за воротник куртки. Он был не в настроении и явно хотел конфликта, тем более, не мог упустить возможность в очередной раз показать свое превосходство, поставив неосмотрительного первогодку на место перед своими дружками. Нанджо был легкой добычей. — Руки свои убрал! — откуда не возьмись, появился Каору. — О, глядите, дырявый принц пожаловал, — презрительно бросил Кио, насмехаясь над пирсингом. — Я сейчас в тебе дырок наделаю, — процедил Каору, хмуря брови. Сайто отпустил Коджиро и переключился на Сакураяшики: — А ну, давай, попробуй, Принцесса Жвачка! За долю секунды между мальчишками завязалась драка, Джо бросился на помощь товарищу, но двое друзей Киоши схватили его под руки, не давая приблизиться. Преимущество в силе было у Сайто и схватка оказалась недолгой. Каору дрался, как тигр, но был повержен и повален на асфальт. — Ну что, принцесса, больше не будешь дерзить? — спросил довольный собой Кио. Каору в глазах которого читалась ненависть и презрение, отказавшись от помощи Нанджо, которого, наконец, отпустили, с гордым видом поднялся на ноги, вытирая кровь с разбитой губы. Он хотел было ответить обидчику, но вдалеке послышался крик учителя. — Эй, вы что там делаете?! Все участники потасовки разбежались в разные стороны, стремясь избежать наказания. Коджиро и Каору, убежав за школу, плюхнулись на газон. Переводя дух, Нанджо смотрел на друга, испытывая одновременно сочувствие и восхищение. — Как ты? Очень болит? — встревожено спросил он, глядя, как Сакураяшики осматривает разбитую коленку, видневшуюся сквозь порванные школьные брюки, проверяя ее на наличие осколков стекла. — Не, нормально все, — отмахнулся Каору. Нанджо, недолго думая, поднялся на ноги, снял пиджак, за ним рубашку. Сакураяшики застыл с округленными от удивления глазами. — Что ты, блин, творишь? — недоумевал он, смущенно опуская взгляд, но продолжал периодически коситься на голый торс товарища, щеки тронул еле заметный румянец. Коджиро понадобилось несколько попыток, чтобы оторвать у рубашки рукав, и потом разорвать его на куски, чтобы перевязать рану. — Спасибо, что вступился за меня... Не стоило... — неловко промямлил Коджиро, закончив обматывать коленку друга. Каору в ответ лишь криво улыбнулся разбитым ртом. — У тебя опять кровь идет, — заметил Коджиро, доставая из кармана носовой платок. — Блин… — чтобы удостовериться, Каору потрогал губу и посмотрел на окрасившиеся в красный пальцы. — Давай, помогу, — Нанджо, наклонился к Каору и принялся осторожно промакивать кровь на его губе. — Брось, не нужно... — Сакураяшики смущенно и немного раздраженно убрал руку. — Зачем ты полез к нему, ты же знал, что это плохо закончится... — спросил его Коджиро. — А как я мог просто на это смотреть? — ответил Каору, снова проверяя губу пальцами. Кровь потихоньку останавливалась. Коджиро смущенно опустил глаза. — Прости, все из-за меня... Не стоило... Давай я в медпункт тебя провожу? — Ты такой глупый... — вздохнул Каору, качая головой. — Это я глупый? Я, по крайней мере, в драку с Королем не лез, зная, чем она закончится… — завелся Нанджо. Вместо ответа Каору, с мягкой улыбкой наклонился к нему, и, заглянув в смущенные карие глаза, поцеловал в губы, с языком. Коджиро почувствовал во рту солоноватый вкус крови и металлическое позвякивание пирсинга о зубы. Он отвечал на поцелуй старательно и самозабвенно, забывая дышать и потом жадно хватая воздух с тонким запахом вишневого шампуня. Где-то вдалеке, словно в другом измерении, прозвенел звонок, но здесь, на газоне, в объятьях самого лучшего парня в мире, время остановилось. — Я больше никому не позволю тебя обижать... — прошептал Нанджо, когда их губы, наконец, разомкнулись. — Я побью каждого, кто посмеет к тебе прикоснуться. — Ну да, Геркулес, — хихикнул Каору, заваливая его на лопатки, принимаясь целовать голую грудь, — непременно… Но Коджиро вовсе не шутил. Благодаря этому невероятно храброму и безумно красивому парню у него появился еще один стимул в жизни.

♡❀♡❀♡

После ежедневной домашней тренировки, которую Джо не пропускал ни разу за последующие 30 лет жизни ни под каким предлогом, он принял душ и пошел на кухню заварить чай. Приготовив чашку ароматного зеленого чая, Джо, перебросив через плечо клетчатый плед из гостиной, мягкой поступью вышел на крыльцо. Там в плетеном кресле, поджав под себя ноги, сидел Каору, умиротворенно читая книгу и покуривая длинную изогнутую трубку, выпуская тонкую струйку дыма с ароматом вишни. Годы его почти не поменяли, лишь добавили пару небольших морщинок на лбу, который он так любил хмурить. В остальном же Черри Блоссом по-прежнему имел восхитительно цветущий вид, что со временем, как хороший коньяк, лишь становился изысканней. — Уже темнеет, зрение себе посадишь окончательно, — произнес Джо, ставя чашку с чаем на столик рядом и бережно набрасывая плед на плечи мужа. Каору оторвался от книги и посмотрел на своего любимого громилу — сильного, улыбчивого, такого заботливого и такого родного. — Посиди со мной, — улыбнулся он, откладывая книгу и трубку. Джо кивнул, и, вместо того, чтобы сесть в кресло рядом, он, нежно поцеловав мужа в висок, опустился на корточки и положил голову ему на ноги. Они сидели молча, наслаждались тишиной и друг другом. За долгое время, прожитое вместе, слова часто приходили в ненадобность. Каору перебирал пальцами зеленые волосы, среди которых поблескивали седые волоски, Коджиро, подобно огромному коту, ласкался об изящные руки. Незаметно подкрался вечер, застилая небо фиолетовым бархатом, все погрузилось в мягкие сумерки, зажглись фонари и сверчки завели свою традиционную партию. — Ты не замерз? — нарушил тишину Джо, заметив гусиную кожу на белоснежно-белых ногах Черри. — Нет, — невозмутимо ответил тот, а у самого губы уже приобрели сливовый оттенок. Джо улыбнулся, и слегка приоткрыв ткань кимоно, поцеловал любимую правую коленку — на ней еле виднелся небольшой шрам, который с годами мог распознать только он. — А я что-то замерз. Пойдем в дом, — ласково предложил он. Черри улыбнувшись, закатил глаза: — Ну, давай. — На «S» завтра поедем? — буднично поинтересовался Джо, встав и потянувшись, расправляя плечи. — Ты что, старик, совсем из ума выжил? — отозвался Черри, поднимаясь с кресла, — Конечно! Забрав с собой остывшую чашку с чаем, живые легенды, служившие примером не одному поколению скейтеров, вселяющие веру в настоящие отношения и искреннюю любовь, направились в дом. Дрыщ и Дырявый превратившись в Джо и Черри Блоссома, оставались в душе такими же мальчишками, горящими страстью к скейту, пронеся сквозь годы любовь к гонкам и друг к другу, что с каждым годом становилась только крепче.