На нормальную, спортивную

      Чонгук выдыхает противный серый дым в небо. Оно ночное, тёмное, но без единой звёзды, не синее, а тёмно-серое от бесконечных потоков газов от машин и заводов, даже ночью не чёрное, а какое-то желтоватое, подсвеченное фарами машин и огнями фонарей. Некрасиво. Чонгук опускает голову в объёмном чёрном капюшоне такой же объёмной чёрной толстовки под чёрной кожанкой. Джинсы его узкие тоже чёрные и грубые берцы на высокой подошве чёрные.       Внизу не лучше. Асфальт грязный и тоже какой-то не чёрный, несмотря на ночь, а грязно-серый, какой-то пыльный, даже под колёсами чонгуковой тачки, на которую тот опирается поясницей.       Чонгук продолжает курить и смотрит теперь вперёд, без цели, потому что того, кого он ждёт, всё ещё не видно, слишком долго не видно, слишком поздно, не так, как они договорились. Хосок бы обязательно сказал выкинуть сигарету, но Хосока здесь нет, это-то и напрягает, и Чонгук затягивается исключительно, чтоб успокоиться, хотя в жгущем лёгкие дыме для него ничего приятного. Это просто выедает все мысли из головы. Мысли, например, о том, что не надо было Хосока оставлять и ехать сразу в участок без него, оставляя на брата догнать последнего взломщика и доставить в тот же полицейский участок.       На улице, несмотря на глубокую ночь, много людей, все почему-то в одинаковом чёрном, одинаково болтающие, одинаково смеющиеся, одинаково разглядывающие проезжающие машины. Чонгук хмурится и до боли сводит челюсти, затянувшись до максимума, а потом выдыхает, зажмурив глаза. В голову лезут дурацкие предположения, беспокойство за Хосока увеличивается, приходится отвлекаться, как только возможно.       У Хосока быстрая тачка, как и Чонгука, они оба заработали, сотрудничая с полицией, официально не числясь в служащих, он никак не мог не догнать нарушителей сегодня. Ему, как и Чонгуку, никогда не было интересно распутывать дела, играть в детектива, им обоим от жизни нужен драйв и трассы, они поэтому и согласились работать на полицейских в погонях и перехватах на машинах, так что тот никак не мог поехать куда-нибудь ещё, мог только догнать преступника за минуты и доставить сюда, в участок, где его ждёт младший брат. Почему он тогда так долго возится?       Когда противное ночное небо окрашивается ровно в два цвета пополам — красный и синий, —Чонгуку становится невыносимо. Он выбрасывает сигарету. Он слышит звук сирены, видит свет мигалки на полицейской машине, вскоре и саму тачку, которая останавливается недалеко от него, как раз напротив участка. Хороший знак, обычно так заканчиваются их с братом погони: нарушителя, как сейчас, приводят в участок, а они забирают деньги, вырученные за работу, и уезжают домой вдвоём.       Сейчас Хосока нет, и пускай Чонгук знает, что звонить ему бесполезно, всё-таки достаёт телефон.       Звонить всё ещё оказывается бесполезно, потому что Хосок появляется, не успевает Чонгук разблокировать экран. Младший подрывается к брату, выглядящему примерно идентично Чонгуку, только вместо толстовки под его кожанкой простая чёрная футболка и у него нет капюшона на голове. А ещё Хосок появляется без машины.       Его ведут два полицейских по обе стороны от него, ведут со сложенными за спиной руками к одной из полицейских машин, за которыми Чонгук наблюдает уже так долго. «Вы что, охренели?» — чуть было не вырывается у Чонгука, он он сдерживается, подлетая к задержанному, по всей видимости, молча.       — Едь домой, Чонгук, — Хосок выглядит растерянным, и это пугает ещё больше: он даже не знает, почему и за что его задержали. Но при виде брата Хосок собирается, серьёзнеет и говорит строго, нахмурив брови.       Само собой, Чонгук никуда уходить не собирается. Он следует за братом и двумя его сопровождающими полицейскими в участок, где ждёт, когда им объяснят, в чём дело.       — Освободите помещение, — с ним не церемонятся, хотя и знают в лицо: они с Хосоком на протяжении нескольких лет помогали ловить нарушителей, потому что на полицейский тачках далеко не уедешь. — Вам будут представлены объяснения после разбирательства.       Чонгук игнорирует чужие слова. Смотрит из-под угольно-чёрной чёлки и капюшона на брата, стоящего перед столом. Его рыжие волосы потемнели от дождя, потому что у него нет капюшона, как у Чонгука, а ещё потому что тот, судя по всему, не ехал на машине. Его зачем-то вели пешком. Чонгук хочет понять хоть что-то, но всё это может и подождать, если его брата сейчас отпустят и позволять уехать с Чонгуком домой.       Хосок кивает Чонгуку на дверь. Им не дадут поговорить, и это даже обидно, что брат просто отсылает его домой, как будто не знает, что Чонгук сейчас чувствует. Но он знает, он всегда знал, с самого детства, потому что их всегда было двое, во всём мире, потому что больше некому Чонгука знать, некому было его растить, кроме Хосока, хотя тот и сам был ребёнком. Поэтому брат улыбается слабо, показывая, что это не та ситуация, когда надо волноваться, даже рукой машет на прощание расслабленно, как будто сам не боится, ни черта не понимая.

***

      Чонгук не может заснуть, и это не удивительно, курение не помогает, поэтому он бросает эту затею, хотя никто ему не говорил. Он так и не переоделся, только скинул берцы и кожанку: сидит на подоконнике в кухне всё в той же толстовке с надвинутым капюшоном и в чёрных джинсах, согнув одну ногу в колене. Зачем-то смотрит в окно, как будто по улице вот-вот пройдёт Хосок. Вернётся домой.

***

      — Я бы угнал тачку, да меня посадят, — говорит Чонгук лёжа на крыше чьей-то машины. Эта и та, что выбрал Хосок, без сигнализации, они проверяли.       Небо над ними тёмное-тёмное, и на нём огромное количество звёзд. Никто из них не знает их названий и в каких созвездиях они расположены, но им нравится наблюдать и просто так.       Хосок в свои четырнадцать не учится, потому что работает. Он говорит, что им повезло, что когда родителей не стало, ему уже было четырнадцать: в этом возрасте могли взять хоть на какую-нибудь работу. Чонгук считает, что им повезло, потому что никто не проверял, состоят ли они в детдоме, куда их определили. Наверное, в городке, где и управления как такового нет и где целые кварталы беспризорников, никому до них просто нет дела. Чонгук же с Хосоком не хотели в детдом: их знакомый Намджун оттуда, и он не выглядит счастливым. У них от родителей осталась квартира и сбережения, на которые десятилетний Чонгук сможет доучиться хотя бы этот год, а дальше в ход пойдут деньги, заработанные Хосоком. Может, если повезёт, возьмут работать и его младшего брата.       — Не в том прикол, что посадят, — лениво отзывается Хосок с крыши соседней машины, повернув голову на гладком металлическом покрытии. — Просто кто-то останется без машины. Если бы я заработал на тачку, а потом её у меня угнали, я бы разозлился.       — Почему «если»? — вдруг вскидывается десятилетний Чонгук, свешивая с крыши чужой машины руку и протягивая её к «машине брата». Хосок поднимает свою, и они скрепляют ладони в воздухе, лёжа спинами на легковушках. — Давай накопим, хён. На нормальную, спортивную.       Хосок смотрит в звёздное небо.       — Тогда работа нужна. Значит, учиться надо. А для учёбы нужны деньги, — старший брат вздыхает. — Вот и учись, пока они у нас есть.       О том, что на университет даже одному Чонгуку не хватит, он молчит.       — Мы можем взять в рассрочку, — робко предлагает младший.       — И до конца жизни не расплатимся, — отрезает Хосок. — Никогда нельзя влезать в долги, как бы плохо ни было, — он поворачивает голову набок, так чтобы смотреть Чонгуку в глаза, строго и уверенно, сжимает его ладонь и взглядом передаёт, что сделает всё, чтобы у Чонгука была нормальная жизнь.       Чонгук запоминает. И сам себе обещает, что сделает всё, чтобы нормальная жизнь была у Хосока.       А потом им просто везёт. Они просто берут покататься какую-то тачку у какого-то знакомого с работы и по случайности почти сталкиваются с полицейской машиной. Хосок ведёт тогда, он выворачивает руль так, что Чонгука, даже пристегнутого, подбрасывает и бьёт головой о крышу салона. Но машины так и не сталкиваются.       Полицейские орут друг на друга, каждый утверждает, что другой не следил за дорогой, а Чонгук и Хосок внезапно предлагают себя в качестве водителей для полицейских машин. И на этом они зарабатывают за пару лет столько, что покупают машину. Хосоку, он банально старше и может сдавать на права, а потом и Чонгуку, потому что зарплаты увеличиваются в несколько раз.       Чонгук считает, что им повезло, хён уверяет, что они бы и так справились, просто было бы дольше. Чонгук хочет ему верить.

***

      Вызовов из полиции не приходит, по делу Хосока ничего не говорят тоже, это изводит, и Чонгук загружает себя работой, как может. Выручка радует мало, когда рядом нет брата, Чонгук даже пробует зайти в участок, но его выгоняют, узнав сразу же, говоря, что пока ничего не решено.       Чонгук снова не спит всю ночь, варит какой-то дешёвый рамён на двоих, но есть не может, раскладывает по тарелкам и сидит на подоконнике снова со своей в руках. Стучит беспорядочно палочками и потихоньку сходит с ума. Чонгуку без брата не страшно, они в детстве слишком многое испытали, Чонгуку страшно за брата, а основания для страха за него есть, и это делает нестабильным — только так Чонгук может объяснить, почему вздрагивает и замирает, трясясь, когда слышит щелчок оконной рамы с наружной стороны.       Хосок проделывал это миллионы раз, как в детстве, так и в последние дни буквально, потому что «так короче и круче», и в том, что прямо сейчас окно открывается (потому что они никогда не закрывают окна полностью, когда дома), вынуждая Чонгука подвинуться, и в проём пролазят сначала ноги в грубых высоких ботинках, потом плечи, обтянутые кожей, а потом рыжая голова, нет ничего удивительного, но Чонгук дрожит не то от волнения, не от холода, прокравшегося снаружи.       Чонгук обнимает брата порывисто, долго, уткнувшись лицом в плечо (он всё ещё немного ниже), Хосок прижимает к себе, немного усталый, но целый и невридимый.       — Не знаю, чего они тебя не пускали, — говорит Хосок после душа, сидя на той самой кухне и уплетая тот самый рамён, который Чонгук наконец может есть. — Ты имел право знать. Я того чувака догнал, словил и привез, всё как обычно, тачку оставил снаружи ментовки, выхожу — а меня схватили и двоих приставили. Это тот чел мне наркоту подкинул, он потом сознался, на второй день.       Чонгук выдыхает нервно, Хосок переводит дух и вспоминает вдруг что-то. Он выглядят таким счастливым, что у Чонгука постепенно восстанавливается нервная система и уходит тревога.       — Я забрал деньги, а ещё получил компенсацию, — Хосок делает паузу, чтобы прожевать. — Сложил с нашими сбережениями. Предлагаю поехать учиться.