Без единого изъяна

Чуя вновь просыпается в холодном поту, разомкнув губы в тихом крике. Он выгибается дугой на узкой кровати, не сразу понимая, где боль коснулась его на этот раз. Перед глазами тьма вспыхивает белым, выбивая из реальности. Чуя, шипя, хватается за шею, чувствуя, как горит под пальцами. Его соулмейт снова поцеловал кого-то другого. — Тварь, — выдыхает Накахара, сгибаясь пополам. Надоело до черта. Как можно быть такой распутной скотиной, чтобы каждый день спать с какими-то левыми людьми? Чуя уже даже не хочет встречать его. Потому после такого он не сможет полюбить своего соулмейта. Каждый поцелуй, оставленный им на чужой коже, расцветает ожогами на Чуе. Приходится прятать алые пятна под одеждой, потому что Дазай отвратительно шутит по поводу их происхождения. А ещё они невыносимо болят. Все это пройдёт, стоит Чуе найти соулмейта. Всего один поцелуй — как в гребаной сказке — и весь мир преобразится, Чуя перестанет страдать, а бонусом ещё и приобретёт любовь на всю жизнь. Да только шансы найти ее стремятся к нулю. Потому что Чуя не даёт себя никому целовать. Касаться чужих губ — предательство. Пусть даже этот несчастный ублюдок сам не обременён моральными принципами. Чуя долго ворочается в постели, не находя себе места от ноющей боли, а потом берет с тумбочки широкий чокер и прикрывает уродливое красное пятно. Наощупь находит футболку и шорты, натыкается на кроссовки и выходит в коридор. Штаб-квартира мафии спит. Сейчас настолько мирно, что ночные патрули по этажам отменили, и покой охраняют лишь мерцающие красными огоньками камеры. Они наблюдают за тем как Чуя пересекает коридор, доходит до лифта, забирается внутрь, щурясь от яркого света, и тыкает кнопку, ведущую двумя этажами выше. Если Дазай спит, придётся ему проснуться. Чуя касается ручки двери, сжимая холодный металл, как вдруг слышит за дверью возню. Даже не просто возню. Он четко ощущает, что Дазай не один. Но ладонь уже крутит ручку по часовой стрелке, и не остановиться, только тихо приоткрыть дверь, всматриваясь в темноту. Как же неприятно, что у Дазая спальня прямо напротив входной двери. Такая досадная мелочь, которая открывает Чуе самый лучший вид на то, что он предпочёл бы в жизни не видеть. Стоящего на коленях Дазая, запрокинувшего голову так, что кадык вот-вот вскроет шею, и склонившегося к его паху незнакомца. Накахара очень редко видел Осаму обнаженным — в самом деле обнаженным, а не забинтованным. Его тело будто картина, которую невзлюбил художник. Покрытая каплями пота грудь вздымается с тихими стонами, переливаясь бесчисленными шрамами в лунном свете. Длинный глубокий порез на бедре, такой сильный, будто вырезали часть мышцы, приковывает взгляд, но Чуя не задерживается на нем. Взгляд пробегается по тонким рукам, оплетённым сетью белых следов, с изящными запястьями. И нигде, ни на одном миллиметре кожи Накахара не видит ожогов. Дазай небрежно хватает партнёра за волосы, насаживая сильнее, вбиваясь глубже. Он что-то шепчет, но Чуя может разобрать лишь обрывки. От шаблонных фраз вроде «хороший мальчик» и «отличная работа» к горлу подкатывает склизкий ком. Накахара не должен быть здесь. Не должен видеть как Осаму с раболепной готовностью ублажает какой-то незнакомец с чёрными волосами до плеч. Такой же худой и изломанный как Дазай с чередой выпирающих позвонков. Чуя не должен был это видеть, и все же никак не может оторвать от белоснежных переплетённых фигур взгляда. Он не помнит, как тихо закрыл дверь и вернулся к себе. По какой-то неведомой причине его тут же сморил сон, едва Чуя коснулся подушки. Утро встретило его немилосердной болью в шее из-за неснятого чокера, а ещё тихим дыханием кого-то постороннего на кровати. Сверкнула красным способность и тут же погасла, утихомиренная рукой на плече. — Доброе утро, Чуя. Накахара сердито моргнул и потёр глаза, пытаясь проснуться. — Что ты здесь делаешь? — Понравилось представление? — Что?.. — неуверенно огрызается Накахара. Ну конечно Дазай его увидел. Он же все-таки мафиози. Чуя садится на кровати, откидывая душное одеяло, и хмуро смотрит на Осаму. — Мне нет дела до того, чем ты занимаешься. — Поэтому ты стоял там так долго? Ухмылка взвинчивает уровень злости с приемлемого до максимального. Чуя едва сдерживается, крепко стиснув зубы. — Ты мог бы присоединиться. Дазай незаметно подбирается так близко, что между ними остаётся лишь одеяло. Он давит своей напористостью и уверенностью в себе, смотрит из-под длинных ресниц тяжёлым взглядом, и Чуя не находит ни слов, ни сил дать своей злости выход. Как и отпор. — Я бы тебя не обидел. Мягкие тонкие губы целуют Чую сначала в уголок рта, пробуя, а потом полноправно захватывают все пространство скользким и развязным языком. Осаму ведёт себя как уверенный хозяин, не нуждаясь в разрешении, чтобы распустить руки. Пальцы вплетаются в спутанные после сна волосы, а другая рука находит застёжку чокера и тихо щёлкает ей. Чуя мгновенно возвращается обратно в реальность и отстраняется. Руки на автомате тянутся прикрыть шею, спрятать следы любви соулмейта к кому-то другому. Очередные насмешки явно добром не кончатся, и Чуя не имеет ни малейшего желания на них нарываться. Но Осаму вдруг смотрит удивленно, будто Накахара совершил что-то из ряда вон. — Ну зачем ты так? У тебя такая прекрасная кожа. Без единого изъяна. Что? Чуя словно во сне позволяет Осаму убрать руки и коснуться губами шеи. Его поцелуи возможно ничем не отличаются от других, но только от них сводит в животе слишком сильно, слишком сладко и хочется больше и больше. Сердце заходится бешеным стуком в глотке, взрывая грудную клетку. Чуя смотрит в их отражение в огромном зеркале и специально запрокидывает голову, чтобы открыть шею. И чуть покрасневшую, но все же ровную кожу без ожогов. Все-таки это правда. Дазай, ты чертова шлюха. И все же его губы, дотягивающиеся до всего, на что упадёт взгляд Осаму, невыносимо хороши. Практиковался, хмыкает Чуя, чувствуя волну отвращения. Ему все ещё сложно принять, что из всех людей на земле соулмейтом оказался Осаму. Чуе хочется так же. Хочется подчиниться его силе, позволить его рукам творить, что вздумается, восполнить нехватку любви сполна. Он и правда не обидел бы Чую сейчас, потому что Дазай знает, что делает. И как сделать Накахаре хорошо. Но ожоги на сердце никуда не делись, и их жжение возвращает в реальность. — Ты мой, Чуя. Наверное, полюбить его Чуя не сможет. Но почему бы не насладиться им хоть раз?