танец

Он находит ее одну на балконе. Для нее непривычно не находится под властным взглядом Его Величества, но император окружили дворяне, с годами понявшие, что нет лучшего времени приблизиться к нему, чем в особые дни для принцессы. Как дочь своего отца, Атанасия понимает пользу насилия, понимает, что Клод использует свою репутацию безжалостного человека, чтобы крепко держать империю, но она все еще ненавидит это, и отец не может отказать своей принцессе ни в чем, особенно в ночь ее совершеннолетия. Это великолепная церемония — на самом деле великолепная неделя, когда вся империя праздновала, подарки и послы, посланные из дальних уголков Обелии и их союзников через море, драгоценности и магические предметы, редкие книги и богатства, о которых даже самый богатый герцог мог только мечтать. Иезекииль с некоторым удивлением подумал, что территории так отчаянно стремились завоевать благосклонность Императора, что оказались в довольно трудном положении; им будет трудно превзойти самих себя, когда Атанасия станет императрицей. Пусть ей всего двадцать, а Клод здоров, как никогда — если не считать магических происшествий и проклятий, — но это не праздная мысль. Даже сейчас, приближаясь к ней, он видит благородную кровь правителей Обелии в ее подбородке, наклоне носа, не говоря уже о ее прекрасных глазах — более ярких, чем обычно, когда они отражают звездный свет. Но шепот говорит, что гибкость ее фигуры, изящество ее запястий — все это от ее матери. А ее волосы — он, может быть, и пристрастен, но предпочитает ее золотистый оттенок отцовскому. Что бы ни говорили герольды, ни один член обелианской императорской семьи никогда не приближался к тому, чтобы запечатлеть солнечный свет на земле. И все же кое-что не изменилось. Она подпрыгивает и поворачивается к нему, когда он приветствует ее так же, как она сделала это на балу дебютанток, и никакое количество косметики не может скрыть восхитительный румянец, растекающийся по ее шее. — Иезекииль! Я имею в виду, герцог Альфиус, — поправляется она, присаживаясь в подобающем реверансе. — Прошу прощения, я просто вышла подышать свежим воздухом — я могу уйти, если вы хотите побыть наедине… — Вовсе нет, принцесса, — говорит он с поклоном. — Прошу прощения за вторжение. — Ему совсем не жаль, и по выражению его лица Атанасия это понимает. — Я просто хотел поздравить вас с совершеннолетием. Она улыбается, явно испытывая облегчение от того, что оказалась на знакомой территории вежливости и любезностей. На самом деле, ее так легко читать, что это восхитительно. — Спасибо. Для меня было честью пригласить вас с Дженнет, — говорит она, обращаясь к кузине по имени, а не по титулу. — Я, в свою очередь, с нетерпением жду возможности поздравить ее с совершеннолетием в следующем году. — Дом Альфиус будет польщен вашим присутствием, — говорит он. Затем, просто чтобы подразнить ее, он добавляет, понизив голос: — Как и я. Как и ожидалось, она снова краснеет, бросая взгляд направо, как всегда, когда нервничает. Из бального зала доносится пауза в музыке; оркестр готовится к новому выступлению. Для нее это прекрасная возможность извиниться и вернуться к танцам, и он ей это позволит. Как бы ему ни нравилось заставлять ее краснеть под видом рыцарства, он уже научился не переступать границы дозволенного. Он знает, что этот танец будет долгим; у него нет желания пропустить его из-за простого нетерпения. Но она не извиняется. — Скоро снова заиграет музыка, — говорит он, как будто это просто праздное наблюдение. — Да, — соглашается она, ее кристально-голубые глаза метнулись к нему и снова исчезли. Он осторожно поклоняется и протягивает руку. Он едва слышит собственный голос из-за бешено колотящегося сердца. — Не окажет ли принцесса мне честь вальсом? — Только если вы пообещаете не напоминать мне, когда я наступлю вам на ноги, — беззаботно говорит она, но все же берет его за руку. Она не колеблется. Как будто у нее уже заготовлен ответ. Как будто она знает, что он спросит. Как будто она только этого и ждет. Они танцевали вместе много раз за эти годы — он старается находить ее на каждом балу, хотя обычно это всего лишь один танец, прежде чем ее забирает император, или ее рыцарь, или грубый маг, которого она называет другом, — но это кажется чем-то новым, его рука на изгибе ее талии, ее рука на его плече. Она перестала смотреть в сторону, ее глаза стали ясными и широко раскрытыми, когда она смотрит на него, и он не может отвести взгляд, даже если бы захотел. И он не хочет. Музыка нарастает, они поворачиваются. Терпение, говорит ему разум, спокойствие, но сердце грозит вырваться из груди. — Вы не наступили мне на ноги, — с улыбкой замечает он. Выражение ее лица меняется на недовольное. — Я и не собиралась, — фыркает она. — Это легкий вальс. — Конечно. — Герцог Альфиус, если вы просто собираетесь оскорблять мои танцевальные способности, возможно, мне следует вернуться в зал. Он кружит ее, и она грациозно следует за ним. — Прошу прощения, принцесса, я не хотел вас обидеть. Она что-то бормочет себе под нос; и он подавляет более широкую улыбку. — Простите, принцесса, я не расслышал. — …вы все время меня так называете. Они делают еще один поворот. — Принцесса? — она не отвечает, что само по себе является ответом. — Как же мне тогда вас называть? Госпожа Ангел? Она даже спотыкается, но удерживается за его руку. Место, где она схватила его, остается теплым после того, как она отстраняется. — Нет! — говорит она, краснея. — Я имею в виду… просто… Ати. На этот раз он чуть не спотыкается, хотя, конечно, не спотыкается. Давным-давно осознав, кто такой его «Ангел», он с удвоенной энергией принялся за уроки танцев, зная, что когда-нибудь ему, возможно, выпадет честь стать ее партнером. — Дженнет так меня так называет, — говорит она с напускной беспечностью, — а поскольку вы двое брат и сестра, и мы вроде как кузины… — А, — говорит он, — конечно. Кузены. Он ругает себя за то, что почти подумал — о чем он думал? — Тогда будет справедливо, если вы в обмен назовете меня без титула, — говорит он, чтобы скрыть разочарование. — Ати. Она краснеет, но отвечает: — Иезекииль. Музыка замедляется, и они тоже. Танец подходит к концу, они кланяются и делают реверанс. Тем не менее, ни один из них не делает попытки уйти. — Знаешь, я так и не получила твоего подарка на совершеннолетие, — говорит Атанасия — Ати. Это застает Иезекииля врасплох; похоже, сегодня вечером это происходит часто. — Я уверен, что Дом Альфиус прислал… — начал он. — Я знаю, что прислал Дом Альфиус, — говорит она, — но это было от Дженнет. Не от тебя. Это абсурдно — он и Дженнет официально приемные брат и сестра одного дома, и они вместе выбирали подарки. Но в глазах Ати читается вызов, в приподнятом подбородке — ожидание, почти такое же, как когда она спрашивает его, где он учится. — Прошу прощения, — говорит он, — за эту вопиющую оплошность. Пожалуйста, позвольте мне загладить свою вину. Она всегда носила свое сердце и желания на рукаве. Сколько бы раз он ни сомневался в себе за этот вечер, это еще не привело к тому, что его вышвырнули из дворца или бросили в императорские подземелья… И все же, когда он в последний момент колеблется, наклонившись к ней, и она в последний раз удивляет его, сокращая расстояние между ними. Ее губы мягкие и теплые; он удивляется, когда они касаются его губ, но это невыразимо приятно, и он признает, что не знает, чего ждать, кроме книг и хихиканья школьников академии. Он чувствует запах духов, которые она выбрала для сегодняшнего вечера — ландыш, — и под этим запахом-неповторимый запах земли, сладкий и легкий, от которого кружится голова. Он машинально обхватывает ее за голову обеими руками и прижимает к себе, внезапно изголодавшись — по чему, он не совсем уверен. Ее рот приоткрывается от удивления, и это тоже приятно; он теряется в ощущении ее языка на своем, в мягком шуме, который она издает, посылая жар через него… Только инстинкт и строгая тренировка мастера меча позволяют ему вовремя подхватить Ати и отпрыгнуть в сторону от магического взрыва. Как бы то ни было, пара черепичных осколков врезалась ему в лицо, когда они пролетали мимо, едва избегая его глаз. — Я вижу, сыну Альфиусов надоело жить. — Сам воздух, кажется, замерзает, когда Клод де Эльджео Обелия выходит на балкон, его холодные голубые глаза устремлены на Иезекииля. — Папочка! — Ати вырывается из рук Иезекииля, совершенно не обращая внимания на убийственную ауру отца. — Прекрати! Это не вина Иезекииля! — Уйди с дороги, Атанасия, — тихо говорит Император. — Нет, — твердо говорит она. — Это церемония моего совершеннолетия. Сегодня мой день рождения. Если ты не перестанешь вести себя неразумно, я возьму Иезекииля и телепортирую его туда, где ты нас никогда не найдешь! Теперь они собрали целую толпу. Император сердито смотрит на Иезекииля, и это говорит о том, что он не хотел бы ничего больше, чем обхватить пальцами шею мальчика, но угрозы Ати не пустые — к большому раздражению Клода, королевские маги еще не нашли барьер, который будет блокировать магию Ати, не блокируя и его, даже он должен признать полезность ее способности защитить себя во дворце, особенно после того, как он сам когда-то был опасен для нее. Сэр Феликс, стоящий за его спиной, похоже, разрывается между тем, чтобы успокоить Императора и убить самого Иезекииля. — Атанасия, — говорит Клод. Никто из тех, кто ценит свою жизнь, никогда не назвал бы императора Обелии просящим, но этот тон настолько близок, насколько он, вероятно, когда-либо будет. — Я сказала «нет», — говорит Ати. — Я ухаживаю за ним. Я совершеннолетняя, и это мой выбор. Человек поменьше, вероятно, упал бы в обморок; сэр Феликс, похоже, вот-вот упадет. Клод, кровавый завоеватель, который за всю свою жизнь ни разу не колебался на поле боя, замирает. Потом он оборачивается. Иезекииль не видит выражения его лица, но по скорости, с которой толпа рассеивается, и по бледности их лиц он может представить себе. Видимо, император решил обратить свой гнев на более доступные жертвы. Ати снова поворачивается к нему. Ее юбки помяты, лицо покраснело от крика, волосы полностью выпали из косы, тело покрыто пылью плитки; она никогда не выглядела более красивой. — Мне так жаль, — говорит она, обхватывая ладонями его лицо, чтобы лучше рассмотреть порезы. — Я могу попытаться вылечить их, но королевские целители, вероятно, сделают это лучше. — Она начинает опускать руки, но он хватает ее за запястья, чтобы удержать их. — Я… Иезекииль? — Я бы подумал, что сплю, — тихо говорит он, — Мне только боль говорит об обратном. — Он не может сдержать улыбку, которая расцветает на его лице, хотя они усугубляют порезы. — Оставь их. Она изумленно смотрит на него, а потом снова краснеет. — Ты… они оставят шрамы! — Тем лучше, послужат напоминанием о сегодняшнем вечере. — Какая нелепая причина! Что, если они заразятся? — Я люблю тебя, — говорит он. — Я люблю тебя с тех пор, как впервые встретил, с того дня, как ты появилась в нашем саду. Она давится слюной. Он зачарованно наблюдает, как румянец растекается по ее декольте; он рассеянно гадает, как далеко он уходит. Она не отвечает. Он знает, что она пока не может; знает, что в ее сердце есть что-то, что она оберегает, что она медленно открывается ему, как всегда. С самого начала он знал, что этот танец будет долгим. Но в первый раз он думает, что, возможно, конец уже близок.