Принадлежать по праву

Закон от 11.03.99 «О семье» Поправка №18 Омега не в праве отказать альфе, желающему вступить в романтическую или интимную связь, в данной связи как в таковой. В случаях обратных альфа вправе обратиться к правоохранительным органам с заявлением и приложенными к нему доказательствами. Если вина омеги будет доказана, правоохранительные органы уполномочены заключить виновного на пятеро суток в полицейском участке. Примечания: 1. Если к омеге были применены насильственные действия при отказе, то альфа при условии предоставления доказательств объявляется виновным. 2. Данная поправка не распространяется на лиц, не достигших восемнадцати лет. 3. Замужний омега вправе отказать альфам во вступлении в романтическую или интимную связь.

* * *

— За последний месяц мы можем наблюдать всё больше митингов омеганистического¹ движения, поднимающих вопрос о запрете поправки номер восемнадцать в законе «О семье», — говорит ведущий на экране телевизора. — А что вы думаете о данной поправке, Соджун? — К сожалению, в нашем обществе соотношение альф и омег неравно. Представьте, омег почти на сорок шесть миллионов меньше! — второй ведущий наигранно расстроенно мотает головой. — Поэтому, я думаю, данная поправка имеет смысл. Не каждый альфа может найти себе партнёра. А омеги в наши дни такие требовательные! Ну конечно. Спросить о данной поправке того, кому её существование выгоднее всего. Спросить альфу. Кто бы рассчитывал на другой ответ? Честное слово, заебали. Юнги выключает телевизор и, замахнувшись, кидает пульт в сторону кухни. Тот в тишине бьётся о плитку пола и замолкает, когда одна из батареек закатывается куда-то под гарнитур. А, ладно! Потом найдётся. Сам же Юнги, откинув голову на спинку кресла, стягивает с себя кеды и кладёт ноги на столик, не глядя потянувшись за пачкой сигарет, затерявшейся где-то под задницей. Помятая пачка всё же находится, и тонкие пальцы вытягивают оттуда сигарету. Так, а зажигалка где? О, спички. Точно! Юнги достаёт коробок из кармана и, наконец, втягивается. Тэхён будет ругаться. Его уже достал этот непроветриваемый дым в квартире. Юнги, честно говоря, он тоже уже начинает раздражать, но тащиться на балкон так неохота. Поправка. Одно, блять, и то же. По телевизору, на рекламных щитах, в разговорах с коллегами и родственниками. Одна эта ебаная поправка номер восемнадцать повсюду. Нужно было быть конченным, чтобы вообще такое придумать! Ах да, её же принимали чиновники в девяноста пяти процентном составе из альф. Охуенно закрутили секс-рабство, пацаны. Ничего не скажешь. Уважение и памятники на площади каждого города. Ну посмотрим, когда у вас демография окончательно в пизду скатится, потому что омег из-за самоубийств и подпольных абортов становится всё меньше, а альф вседозволенность продолжает забавлять. Юнги родился в те времена, когда закон как раз вступал в силу. И понеслось. Сказать «нет» альфе, пригласившему потанцевать на утреннике в детском саду, нельзя (несмотря на то что поправка не распространяется на несовершеннолетних). Отказать в поцелуе своему однокласснику нельзя. Не позволять стянуть с себя рубашку и брюки на выпускном нельзя. Не отсосать преподу в университете нельзя. И ведь никаких последствий. Для альф. Делай с другим человеком, что только захочешь, воплоти любую свою больную сексуальную мечту, а омега, не желая сидеть в полицейском участке пятеро суток и портить себе карьеру, сделает всё. Потому что так по закону. Потому что так по праву. А обратись он в полицию за помощью, так развернут и дверь закроют, посоветовав приходить, когда изнасилуют или убьют. И вроде бы поправка предусматривает наказание за насильственное принуждение омег к сексу, но давайте начистоту, правоохранительным органам похуй. Если альфа придёт жаловаться на омегу, ему наверняка и без доказательств поверят (омеги ведь требовательные, постоянно задирают свои подбородки в высокомерии). А вот омега, пришедший за помощью, снявший побои и следы изнасилования, нашедший свидетелей, не только будет отправлен домой со словами: «Ты же понимаешь, что сам нарвался», — так ещё и обществом станет высмеян и осудим. Как там со здоровым обществом, господин Фромм? Вот омеги себе и ищут покровителя. Всё равно какого. Лишь бы он был. Пусть лучше он один будет издеваться, чем этим будут заниматься целые десятки, которым омеги не вправе отказать. Может, повезёт и покровитель (ухажёр, молодой человек, муж) будет не совсем козлом. Омеге самому бы не стать козлом. Козлом отпущения. Тоже повеситься, что ли? А, нет. Люстра вон сама еле держится. Куда там ей удержать пятидесяти шестикилограммовое тело. А если схуднуть до пятидесяти? Всё равно не то. Тогда, может, таблетки? Кухонный нож? Камень, привязанный к ноге, и прыжок с моста? Хлопнула дверь. Что-то Юнги задумался. Даже не заметил, как пепел на рубашку осел. Вот же чёрт! Тэхён входит в гостиную с опущенной головой, моргает медленно, устало; руки его безвольно опускаются, и державшаяся на плече сумка, скатываясь, падает на пол. Он осматривает комнату, видит валяющийся на кухне пульт, чувствует дым (поэтому ему приходится замедлиться, прикрывая рот и нос рукой) и обречённо вздыхает, переводя взгляд на развалившегося в кресле. Бессмысленно надеяться, что Юнги переосмыслит своё существование и перестанет усложнять своему младшему брату жизнь. Да, он о Тэхёне заботится по-своему, но, честное слово, этот бесконечный бардак уже подзаёбывает. — Чё такой грустный? — говорит Юнги, даже не поворачиваясь на Тэхёна. Руки его расслабленно лежат на подлокотниках, взгляд устремлён в потолок. — Хуй сосал невкусный? Тэхён молчит. Значит, сегодня всё-таки сосал. Опять. Начальник у Тэхёна, конечно, на внешность альфа приятный: ухоженный, жилистый, одетый со вкусом. Только вот самому Тэхёну этот альфа не нравится. Но кто его спрашивал. Юнги, сдерживая нарастающую злость, шумно выдыхает. Какой смысл возмущаться сейчас, ещё больше угнетая этим Тэхёна? Ему и так хреново. — Когда вернулся? — спрашивает Тэхён, складывая руки на груди и опираясь о дверной косяк. — Часа три назад, — отмахивается Юнги. Он той суке, что написала заявление в полицию, обвиняя омегу в отказе в интимной связи и прилагая запись с диктофона, своими руками шею свернёт. Этот пидорас уже третий раз за последний месяц заяву катает. Юнги только успевает выйти из обезьянника, как его сразу же возвращают обратно. Достало! Тэхёна тоже. Он-то не может позволить себе отсидеть пять дней в заключении. Да и приличной, хорошо оплачиваемой работы лишиться не хочется. Юнги — другое дело. У него принципы, гордость. Непозволительная роскошь для омеги в их обществе. — Видел митингующих на главной площади? Юнги усмехается. Он поднимает руку и начинает ей размахивать, отгоняя от себя дым. — Ага. Лупили их там от души. Я почти попал под раздачу! — Чимина видел? — Нет, но уверен, он шёл впереди всех, — на лице Юнги появляется довольная улыбка. Как хорошо, что рядом есть друг, который получает нагоняев от правительства раза в два больше. — Если не в обезьяннике торчит, так у Хосока раны зализывает. Одно из двух, — и стреляет пальцами в воздух, будто из пистолета. Тэхён, оттолкнувшись от дверного косяка, двигается в сторону кухни. Терпеть этот дым уже нет никаких сил. Ещё и пульт, разлетевшийся на части, раздражает. И голод тоже, и усталость, и Юнги. Нет, Юнги, конечно, несильно-то и раздражает: он для Тэхёна поддержка, опора, защита. Только вот стоит ему появиться в квартире, как в ней тут же начинает Тэхёна раздражать всё: дым, оставленная грязная посуда, капли на полу в ванной, валяющиеся посреди комнаты ботинки. Разбитый пульт! Ну сколько можно? Так сложно было выключить телевизор и отложить пульт куда-нибудь в сторону? Тэхёну будто проблем мало. Молчание. Сказать друг другу больше нечего. Юнги прекрасно знает, чем Тэхён занимался в его отсутствие: ходил на работу, спал с начальником, вечером закупал продукты на ужин, готовил поесть, читал книги, прибирался по выходным и плакал, стоило ступить за порог квартиры и снять с себя все ограничения на сдержанность. Позволить себе заплакать на людях Тэхён не может, зато дома слёз целая ванная (Юнги всё шутит, что так можно не копить на отпуск на море). И усталость. Это бесконечная усталость на лице Тэхёна, в его глазах. Юнги беспокоится, как бы брат на самоубийство не решился. Хотя Юнги такой поступок понял бы и простил. Тэхёну тяжело. Всем омегам в их обществе тяжело. А, блин! Нужно забыться на несколько часов. Обоим. Юнги резко подрывается. Тэхён, возящийся с пультом, поворачивается и осматривает брата недоумённым взглядом. Хочет до друзей сгонять? Или на подработку сразу пойдёт? — Погнали, — говорит Юнги, одёргивая задравшуюся рубашку и хлопая по карманам джинсов. Точно, сигареты где-то рядом валялись. Так, а косуху куда забросил? Тэхён наблюдает за сборам брата всё так же недоумённо. — Куда? — интересуется он тихим, спокойным, смирённым голосом. — На… О, вот, — Юнги хватает спичечный коробок и пачку сигарет, раскладывая их по карманам. — Напьёмся пойдём. Тебе нужно. Мне нужно. Всем нам нужно напиться и забыться. Попробуй хотя бы раз выбрать алкоголь вместо паршивой реальности. — Прекрасная философия, — закатывает глаза Тэхён, — но некоторые, — указывает на себя, пускай Юнги и не поворачивается в сторону брата, — стараются ради своего лучшего будущего. — Ради лучшего будущего стараются омеги, которые идут против правительства, прекрасно зная, что отхватят. — Намекаешь на то, что я идиот, раз не пытаюсь бороться против восемнадцатой поправки? — Хочу сказать, что ты такая же жертва государственной машины, как и мы все. А конченные правила созданы для того, чтобы власти отхватили за них пизды, — Юнги наконец замечает свою потрёпанную косуху, заброшенную на руль велосипеда, стоящего у входа на балкон. Натянув её на себя и возвращаясь к скинутым ранее кедам, поднимает взгляд на Тэхёна и вскидывает бровь. — Ну и чего встал? Собирайся говорю. Тэхёну не хочется. Не хочется приводить себя в порядок, одеваться, краситься, снова терпеть на себе сальные взгляды, стоит только выйти из дома. И можно было бы оставить в стороне самовыражение, чтобы скрыться от альф, перестать быть желанным, да только вот у Тэхёна и лицо, и фигура от природы уже привлекательные. Кислотой в себя плеснуть, что ли? Или отъесться до ста килограмм? Альфы на таких омег не будут заглядываться (им же нужны фигуристые, красивые, образованные, послушные и так далее, и так далее — целый список из тысячи пунктов). Тэхён, однако, прекрасно знает, что никогда на подобное не решится. Ему нравится ухаживать за собой, нравится быть красивым для себя. К тому же с работы могут уволить. «Лучше всё-таки остаться дома», — думает Тэхёна и, отложив детали пульта на стол, направляется в прихожую, накидывая на плечи пальто. Вечерами на улице уже прохладно.

* * *

— Разворачиваемся, — говорит Тэхён, входя в бар, и действительно разворачивается. — Схуяли? — резко говорит Юнги, но брата не останавливает, стоит на месте и провожает его укоризненным взглядом. Тэхён приостанавливается на нижней ступеньке и кивает на стеклянную дверь бара, призывая приглядеться. Юнги оборачивается, всматривается и поначалу не видит знакомых лиц. Однако вглядывается в дальние столики и замечает развалившуюся на диване фигуру, одетую в тёмно-синий костюм. Даже сейчас галстук натянут. Конечно. Намджун никогда не позволяет себе выглядеть при других людях уязвимым, расслабленным. Въебать бы по этой бесстрастной роже. Хотя назвать такое лицо рожей язык повернётся далеко не у каждого. Юнги, правда, себе в выражениях мало отказывает. Ну и что делать? Тащиться до следующего бара два квартала по темноте и с вероятностью наткнуться на омоновцев, прогуливающихся после дневного митинга? Непривлекательный вариант. С другой стороны, и Тэхёна насильно вести внутрь — не поведёшь. Слишком жестоко заставлять его терпеть лишний раз сальные взгляды Намджуна. Юнги не такой уж вежливый и заботливый, но когда дело касается семьи — он какой угодно, но только не мудила. Чимину звонить, что ли? Пускай забирает на своей развалине? Ещё бы только дозвониться. Кто знает, куда его нелёгкая опять занесла. Но если он снова орёт в обезьяннике что-то из репертуара Брингов², пусть там и остаётся. Достал уже. — Ладно, давай до Сокджина. Юнги морщится и шумно вздыхает, разворачиваясь. Не хочет он видеть это самодовольное лицо, но бар Сокджина ближайший, буквально за углом. Да и алкоголь у него, стоит отдать должное, отличного качества, пускай коктейли мешать Сокджин так и не научился. Они прошли с сотню метров и завернули. Небольшая красно-фиолетовая вывеска указывала на подвальное помещение. Туда парни и спустились, огибая как раз выходящего из бара альфу, покосившегося на них. К счастью, связываться он с омегами не стал, хотя выглядел достаточно набравшимся. Юнги уже третий день мечтает о том же состоянии беспамятства и потери реальности. Ни пуха, ни пера! К чёрту ли? У Сокджина в баре, как всегда, душно, шумно, ещё и лимоном пахнет из-под стойки. На небольшой сцене в дальнем углу играют инди-рок, но мало кто обращает внимание на этот фон: все заняты либо выпивкой, либо разговорами, либо и тем, и другим с последствиями в виде драки. До такого, правда, доходит нечасто, людей успевают выставить за дверь прежде, чем пострадает мебель, стаканы и настроение остальных посетителей. Тэхён, приветственно взмахнув рукой Сокджину, стоявшему за баром и кинувшему вошедшим гостям, оставил пальто у входа и прошёл к барной стойке. Угрюмый Юнги следом. Уселись. Заказали по абсенту. — Ничего себе вы разогнались, — удивлённо посмеивается Сокджин. В его бар приходят с разными запросами. И всё-таки засиживаются здесь надолго, повышая градус постепенно. Видимо, у этих двоих выдался не самый лучший день. — Празднуем юбилейную отсидку Юнги, — невесело усмехается Тэхён. — Тогда мне стоит сделать вам десяти процентную скидку, — звучит саркастично, но парни пропускают это мимо ушей. Выпили по шоту. Стало полегче: во рту — горько, в мыслях — туманно. Неплохое начало. Сокджин стал расспрашивать о сегодняшнем митинге. Отвечал в основном Тэхён. Юнги в это время бездумно уставился в поверхность барной стойки и стал перекатывать шот между пальцами. Тэхён, раздражённый этим, молча забрал шот и передал Сокджину, посматривающему в зал на посетителей. Как же всё это тоскливо. — Думаешь, омегнисты смогут добиться отмены восемнадцатой поправки? — слегка нахмурившись, поинтересовался Сокджин. Он не был омегой, но несправедливость, с которой общество относится к ним, казалась настолько очевидной, что только конченные люди стали бы пользоваться преимуществами в виде той же восемнадцатой поправки в законе «О семье». А ведь эта поправка — лишь малая часть того, что выпадает на долю омег. — Это только повод зацепиться, — вдруг доносится от Юнги. К Сокджину и Тэхёну он так и не поворачивается, продолжая глядеть перед собой, но толком ни во что так и не всматриваясь. — Что ты имеешь ввиду? Юнги, чуть помолчав, всё-таки поднимает голову, заглядывая в бесстрастное лицо Сокджина. — То, что законы ещё можно оспорить, а вот вдолбить в каждую голову, что притеснения и самодовольство — это плохо, уже невозможно. — Так и не нужно в каждую, — отзывается Тэхён. — Хотя бы в большинство. Это уже облегчило бы всем жизнь. — Всем? — вскидывает бровь Юнги. — Омегам бы это облегчило жизнь. Альфам и так заебись. Сокджин помотал головой. Мир вокруг неправильный: эта мысль обессиливает всех, кого однажды посещает. Стоит ли тогда бороться за этот мир? Сокджин смотрит на Тэхёна и снова мотает головой. Нет, этот омега покорен, спокоен, подавлен и сломлен. Да, сломлен. У него уже нет сил, чтобы бороться с миром. Тогда Сокджин переводит взгляд на просящего повторить абсент Юнги и, подвиснув, всматривается в бойкое лицо и эти тёмные, мёртвые глаза. Сразиться ли Юнги с этим миром? Неясно. Он тоже очень устал и тоже подавлен. Нужно что-то совсем незначительное, чтобы сместить его с точки отсчёта. Вопрос только в том, в какую именно сторону. Ещё два шота абсента и горечь сначала на языке, затем в глотке. Привычный вкус. У Тэхёна и Юнги жизнь мало чем отличается, разве что остроты, текучей по незаживающим ранам снова и снова, чуть побольше. Или чуть меньше? А, какая разница? Алкоголь наконец начинает расслаблять. Прекрасные ощущения: никаких негативных мыслей, ни усталости, ни планов. Ничего. Остаться бы в этом «ничего» и прожить до конца. До конца чего? Жизни? Мира? Вопрос философский, но поднимать его Юнги не собирается. Он для этого ещё не слишком пьян. Да и показывать Тэхёну свою слабость не хочется, нельзя ему знать, что Юнги вообще задумывается о таких вещах. Он ведь единственный, в кого Тэхён ещё позволяет себе верить. Дать слабину нельзя, пускай сомнительное желание приобрести алкоголизм кажется до безумия привлекательным. Выпили ещё по шоту. В кармане Тэхёна неожиданно задребезжал мобильный. Неловкими от выпитого алкоголя пальцами тот выудил телефон и с несколько секунд всматривался в экран, пытаясь разобрать, кто звонит. Рассмотрев наконец, Тэхён слегка нахмурился и принял вызов. Что-то внимательно слушал почти минуту, а затем молча протянул мобильный Юнги. На экране высвечивалось: «Чимин». «Ты где?» — В пизде, — беззлобно отвечает Юнги. У них с Чимином такая манера речи в обычае. Тэхён из-за этого частенько закатывает глаза. «Не ты один, но почему у нас связь в этих местах нормальная. Какого хуя, Юнги? Я до тебя полчаса дозвониться пытаюсь». — Я оставил свой мобильный дома, — и добавляет, задумчиво помолчав пару секунд: — или в полицейском участке. Не помню точно, надо поискать. С того конца донёсся весёлый, несдерживаемый смех. «Такое очевидное отчаяние. Думаешь вернуться в обезьянник уже в скором времени?» — Ага, обнимемся и вместе с тобой пойдём, — хмыкает Юнги. Он поднимает взгляд на вставшего с места Тэхёна и провожает его внимательным взглядом до самой двери туалета. Только она закрывается за ним, Юнги начинает поглядывать на людей в зале, беспокоясь, что за Тэхёном увяжется какой-нибудь настойчивый альфа. «Я тут при чём? У меня нет неадекватных поклонников». — А как же омоновцы с дубинками? Я думал, ты у них личность популярная. Чимин снова засмеялся. Шутить так любому со стороны показалось бы неуместным. Правда, когда изо дня в день живёшь в этой реальности, чтобы не дать отчаянию накрыть с головой окончательно, чтобы не дать сломаться последней кости, последней опоре, начинаешь относиться ко всему вокруг с юмором. Да, неподходящим, слегка истеричным (пускай этого никто специально и не замечает), зато спасительным. С реальностью в конце концов справляться как-то нужно. К счастью, помимо алкоголя, сигарет и наркотиков есть и другие, менее вредные варианты. Хотя об их эффективности решают не задумываться. «Ну да, ну да. Я парень нарасхват. Побегать за мной придётся». — Сегодня, видимо, не догнали? — Юнги усмехается, а затем резко настораживается, замечая, как три альфы за столиком, находящимся неподалёку от туалета, провожают вышедшего Тэхёна пристальными взглядами. «Неа. Спонсор моего сегодняшнего побега — Чон Хосок. Если бы не он, то был бы я сейчас среди своих братьев по оружию». «Слишком много разочарования. Ты должен быть мне благодарен», — слышится приглушённое и строгое. Вечно у этих двоих так. Один — камикадзе, отстаивающий честь всех омег мира, а другой — глубоко заебавшийся спасать этого камикадзе альфа. Вселяет надежду то, что не все альфы отбитые (например, Хосок и Сокджин), но есть и такие как Намджун, которые пользуются своими привилегиями и гордятся этой эксплуатацией. А ведь этих альф большинство. Так о чём это Юнги? А, точно. Чимин и Хосок. Странный союз, пускай и прекрасный в свободе каждого, понимании и уважении, несмотря на все ссоры. Неясно только, встречаются они или нет. Выглядят как женатики и вроде как чувства чувствуют друг к другу, но никак не признают открыто всё то, что между ними происходит. А спрашивать об этом их вообще бессмысленно. «Я благодарен», — возмущённое. «Маловато искренности». «Я благодарен!» Юнги посмеивается. Он рад, что у его близкого друга личная жизнь складывается вот так вот, постепенно и спокойно. После всего произошедшего Чимин заслуживает быть счастливым, а Хосок ему в этом и не отказывает. Хотя трудно представить, чтобы Чимин когда-нибудь согласился выйти замуж. Он чувствует на себе ответственность за всё омеганистическое движение, считает, что предаст его, если поддастся чувствам настолько, что в итоге отдаст всего себя в руки другого человека. Это неправильно. Неправильно лишать себя счастья, думая, что одна часть твоей жизни не уживётся с другой. Ведь это в корне неверно. Уголки губ у Юнги медленно опустились. Он столкнулся взглядом с вопросительно смотрящим в ответ Тэхёном и невольно закусил губу. Как же сильно Юнги хочет, чтобы у его брата, как и у Чимина, сложилось всё хорошо. Чтобы он полюбил, чтобы доверился другому человеку, открытому и заботливому, чтобы чувствовал себя в безопасности. Юнги готов пойти против целого мира, но не за себя — за Тэхёна. — Ты зачем звонил вообще? — говорит Юнги, взгляда с Тэхёна, заговорившего с Сокджином, не сводит. «Хотел позвать выпить. Я тебя целый месяц не видел». — Хуйня вопрос. Ты и так заходишь в участок, как к себе домой. Ещё немного посмеялись, затем всё же договорились встретиться. Чимин напомнил адрес Хосока и попросил передать мобильный обратно Тэхёну. Тот, отвлекаясь о разговора, послушал Чимина ещё с минуту, помотал головой, сказал, что завтра на работу, поэтому из бара сразу домой, строго отсёк все уговоры и пообещал встретиться на неделе. Юнги ещё раз поинтересовался, уверен ли Тэхён, что отправится домой, и тот, мягко улыбнувшись, кивнул. Тогда Юнги бросил короткий взгляд на трёх альф, по-прежнему посматривающих на Тэхёна. — Есть деньги на такси? — спросил Юнги, всматриваясь в профиль брата и всё больше хмурясь. Тэхён выглядит таким, как обычно. И всё же есть в его опущенных плечах и автоматической улыбке всем, обращающимся к нему, отсутствие жизни, чувства, радости. Тэхён кажется безвольным, смиренным. Страшно думать о таком, видя перед собой живой пример. Невероятно страшно. Тэхён на вопрос кивнул. — Вызови такси, я тебя отправлю. Когда доберёшься до дома, напиши Чимину, он передаст мне. Я переночую у Хосока, вернусь утром до того, как ты уйдёшь. Обещаю. Тэхён снова кивнул. Ему многое хотелось бы сказать Юнги, но вместо всех слов, напоминаний, уговоров, Тэхён лишь мягко улыбается и думает, что нужно бы зайти в церковь, помолиться. Юнги, конечно, опора и поддержка, только вот её часто не хватает рядом, а справляться одному со всем этим миром уже нет сил. Так и сделали. Тэхён вызвал такси, Юнги оставался рядом до тех пор, пока автомобиль приехал. Расплатившись с Сокджином, братья вышли из бара, Юнги проводил до самого такси, усадил, выслушал пожелания о хорошем времяпровождении и закрыл дверь, провожая отдаляющийся автомобиль взглядом. За Тэхёна, естественно, было беспокойно, но хотя бы можно было быть уверенным, что до дома он доберётся в сохранности: никаких пристающих альф в темноте позднего вечера, к тому же таксист — бета. Когда такси завернуло, пропадая из поля зрения, Юнги ещё с минуту постоял на месте, растерянно всматриваясь вдаль и не понимая, что же ему дальше делать. В конце концов прохлада заставила двигаться, и парень, развернувшись, двинулся в противоположную сторону: до квартиры Хосока нужно пройти ещё целых три квартала. Боялся ли Юнги воров, убийц или альф, решившись пристать к одиноко идущему по темноте омеге? Не очень. Если Тэхён ещё мог плакать, реагируя на несправедливый, внешний мир, то у Юнги всё уже давно перегорело. Он извивался, словно змея, кусался, бился, вырывался, но только для того, чтобы тело не тронули. Если честно, совершенно рефлекторно. За душой же было ровным счётом ничего. Бояться мир надоело, пускай он и продолжал старательно пугать. Юнги попросту перегорел. Не хотелось сражаться ни за себя, ни за этот мир. Из-за одного лишь Тэхёна стоило держаться. Не потому что он пропадёт один, а потому что Юнги хотелось держаться хотя бы из-за чего-то, хотя бы за что-то. Точнее за кого-то. Кого-то, кого ещё имело смысл любить, о ком ещё имело смысл заботиться. Так было ли страшно Юнги, когда рядом внезапно остановился автомобиль и окно водительского сиденья приоткрылось? Нет. Он прошёл мимо, несмотря в лицо того, кто окликнул. Он узнал это чёрно-матовое феррари, даже не глядя. Останавливаться и в очередной раз устраивать ссору, в попытке доказать, что омеги — не вещи, которыми пользуются ради удобства, бесполезно. Чонгук сволочь, которая не понимает, что всё не крутится вокруг его члена. Чонгука это, естественно, не остановило. Он заглушил двигатель, оставляя феррари посреди пустынной дороги: людей вокруг были единицы, автомобилей в поздний час буднего дня встречалось ещё меньше, — и, догнав Юнги, тормознул, схватив за локоть и поворачивая на себя. Юнги, подняв безразличный взгляд, сопротивляться не стал, только смотрел высокомерно, словно на придурка. Чонгук и был придурком. Правда, слишком красивым, умеющий пользоваться своей природной сексуальностью. Он очаровывал спокойным взглядом и самодовольной улыбкой, но вестись на всё это было бы крайней тупостью. Красота ничего не решает, когда уже знаешь, что за душой у человека. У Чонгука за душой только он сам, гнилой и отвратительный. — Ну? — вскидывает бровь Юнги. Они молча стоят уже несколько минут, лишь смотрят друг на друга, сцепившись в каком-то ментальном поединке. Юнги надоело терять своё время. — Куда на этот раз запихал диктофон? Надеюсь, что себе в задницу. Чонгук только усмехается. Конечно. Ему весело! — Я сделал всё по закону, золотце, — Юнги от этого «золотце» передёргивает. — Ты отказал. Я проследил, чтобы ты получил положенное наказание. Всё честно. — Ага, — хмыкает Юнги, — примерный гражданин, загляденье, — указывать на то, что в поправке прописано о праве заявления, а не обязанности, Юнги не стал: Чонгук этот аргумент постоянно мимо ушей пропускает. Юнги ещё с несколько секунд смотрит в тёмные, уверенные глаза напротив и шумно вздыхает. Видимо, Чимину придётся ещё дней пять подождать. — У тебя приколдес такой? Ну, объявляться рядом, стоит мне из полицейского участка выйти? Чонгук пожимает плечами. На самом деле его столкновения с Юнги — совпадения. Они живут в одном районе (пускай и имеют разные социальные статусы, должности, заработные платы, разные по размерам и интерьеру квартиры), часто посещают одни и те же бары или клубы. В одном из них с месяц назад эти двое и встретились. То, что Чонгук так легко наткнулся на идущего по пустой улице Юнги, в их не таком уж большом городе не слишком удивительно. Снова молчание. Чонгуку не нравится говорить не по делу, Юнги это уже понял (за что отчасти благодарен). А то, что он хочет, нет смысла говорить вслух: Юнги знает. Зачем повторяться снова и снова? Однако эта песня у них заводится из раза в раз. — Нет, — строго говорит Юнги и наконец вырывает руку. Чонгука это только больше веселит и заводит. — Отъебись, — и обходит альфу. Точнее пытается. Чонгук, шумно вздохнув и закатив глаза, снова хватает омегу за локоть и поворачивает на себя, прижимая к груди и не давая вырваться. Юнги возмущается, упорно вырывается, упирается ногами в тротуар и царапается, когда альфа молча тащит в сторону феррари. Он даже не догадывается закричать. Не столько, чтобы позвать на помощь, сколько оглушить Чонгука и привлечь хотя бы чьё-то внимание, чтобы это отвлекло и устыдило альфу. — Оставь меня в покое, уёбище! — хрипит Юнги и вопит от стрельнувшей боли в ноге, случайно прижатой дверцей феррари. Поморщившись от вскрика, Чонгук толкает уже не сопротивляющегося омегу в грудь: тот, отвлечённый болью, падает спиной поперёк передних сидений, — и закрывает дверцу, неспеша обходя автомобиль и уставившись безразличным взглядом на зажмурившегося, не двигающегося Юнги. С секунд двадцать он так и стоит, а затем наконец подаёт голос, приказывая подняться. И на выставленный средний палец омеги Чонгук отвечает уже привычным вздохом, резко приподнимая Юнги и устраивая его на пассажирском сиденье. Вырваться невозможно: дверца заперта, с другой стороны сидит непоколебимая фигура Чонгука. Выброситься на ходу через окно? Такая себе затея. Впрочем, не настолько, чтобы не воспользоваться ей и дать себя увезти неизвестно куда, чтобы изнасиловать и убить. Чонгук ведь из этих, богатеньких. А у них постоянно на уме какие-то извращения. — Куда едем? — усмехается Юнги. Ему нисколько не весело. Однако здесь, как и в животном мире, покажешь страх и тут же съедят. Юнги быть съеденным не хочет. Чонгук не отвечает, только усмехается и бросает короткий взгляд на сжавшего челюсти Юнги, напрягшегося и всеми силами старающегося не забиться в угол. Альфа чувствует страх: он пахнет испортившимся кленовым сиропом, — но отдаёт омеге должное за то, что тот держится так стойко. Многие бы испугались. А ведь бояться очень даже стоило. Они едут минут десять и останавливаются у отеля где-то на окраине города. Чонгук паркует феррари на небольшой автостоянке и выходит. Юнги не двигается. Двигаться его заставляет Чонгук, резко открывший дверцу пассажирского сиденья, и, в очередной раз с силой схватив за локоть, тянет на себя. Юнги сопротивляется, упирается, терпит боль в ноге и бьётся в руках альфы, пару раз даже проезжаясь не то кулаком, не то ладонью по лицу. В конце концов Чонгуку удаётся вытащить омегу из феррари и, больше не вытерпев, бьёт его головой о крышу автомобиля. Звенит. Всё, что ощущает Юнги, — это острый, неприятный, оглушающий звон. Даже не боль. Он моментально падает на землю, чувствует снова и снова простреливающую боль в ноге, пытается не двигаться, но расколовшийся мир и этот звон, звон, звон никак не дают сосредоточиться на чём-то одном, заставляя и мысль, и тело метаться в агонии. Что происходило следующие несколько минут (или это были часы? даже дни?), Юнги не знает. Вся его реальность сосредоточилась на мелькающей где-то в неизвестности боли и непрекращающемся звоне в голове. А затем Юнги чувствует резкий холод и чьи-то руки на себе. Чьи-то? Чонгука. Наверняка Чонгука. Ну конечно! Он же привёз сюда омегу, чтобы трахнуть. Точно! Юнги больше не сопротивляется. У него на это попросту нет сил. Чувствует, как переворачивают на живот, вжимают головой в подушки, слышит, как Чонгук расстёгивает ремень, ширинку, и вот он — первый толчок. Боль, звон, толчок. Звон, толчок, боль. Толчок, боль, звон. А сколько это продолжается — Дьявол его знает. Юнги не хочет думать ни об этом, ни о чём-нибудь другом. Он не может найти в себе ни слёзы сожаления, ни злости, ни страха — ничего. Тело его осквернено и истерзано, но так ведь по закону, верно? Когда-то это всё равно прекращается. Юнги даже не улавливает момент, только слышит, как Чонгук ему что-то говорит, а затем уходит в душ, оставляя омегу, испачканного, потерянного, на холодных простынях одного. Юнги поднимается тяжело, в три захода, соскальзывает с постели на пол и ползёт к своей одежде, брошенной неподалёку. Он с трудом надевает на себя джинсы, не решаясь искать нижнее бельё, застёгивает рубашку и ищет глазами косуху, лежащую у входной двери номера. Натянув её, Юнги останавливает взгляд на выпавших сигаретах. Смотрит долго, вдумчиво и поднимается, не заботясь о том, чтобы подобрать пачку. И только выйдя из отеля, Юнги начинает трясти. Он старается уйти от этого места как можно дальше, упорно не смотрит на чёрно-матовое феррари на парковке, под самым фонарём, и сосредотачивается на прохладном ветре, но его дрожь становится сильнее не от холода. Юнги не боится темноты, улиц, альф, а вот остановиться боится, потому что боль в ноге, звон в голове и чувство отвращения догонят, пускай они и так поспевают, почти на пятки омеге наступают. Однако, добравшись до соседнего квартала, Юнги остановиться всё же приходится: идти уже больше не было сил. Тогда его окончательно и накрывает. Он слышит вопль, чувствует боль и растерянность, но не до конца понимает, что это его вопль, его боль и растерян и напуган сам Юнги, что все эти чувства его собственные. Смутные воспоминания из двадцатиминутного прошлого начинают догонять, пугать ещё больше. Юнги от этого невольно бьётся, не понимая, что никакой опасности рядом сейчас нет. Вот оно — отчаяние. А затем всё резко обрывается, и ничего в Юнги не остаётся. Эта внезапная пустота ни удивляет, ни пугает, ни настораживает. Она облегчает, пускай и не даёт надежд. Ноль мыслей, ноль идей, ноль ощущений. Мир, на который Юнги сейчас смотрит опухшими от слёз глазами, кажется совершено неизвестным, будто впервые встреченным. Так странно. Юнги никогда не думал, что испытает нечто подобное: весь спектр негативных чувств, разом свалившийся и душащий. Всё произошло так внезапно, без предупреждения и желания. Взяло и случилось. Да, Юнги никогда не думал: то, что он наблюдал у других людей, то, к чему, казалось, он был морально готов, произошло с ним и удивило. И тут начали постепенно возвращаться мысли. Может, вернуться и зарезать Чонгука? Он заслужил. Нет, не стоит. Отсидеть за убийство этой сволочи ещё не хватало. Он этого не стоит. И всё же Чонгук заслужил. Конечно. Конечно, он заслужил. Обратиться в полицию? Никто не послушает, всем похуй на омег. Изнасиловали? Сам нарвался. Избили? Нужно было вести себя лучше. Убили? Ох, и почему же он не обратился за помощью раньше? Порочный круг. Никто не собирается помогать. Да, просить о помощи не стыдно, не всегда можно справиться одному, но когда помочь некому, только ты сам можешь оказать себе помощь. И если сейчас позволишь себе сломаться, это будет точкой. Они добьются того, чего хотели. Самовыпил — вещь привлекательная, только вот у Юнги всё ещё есть Тэхён и Чимин. У Юнги всё ещё есть сам Юнги. Злость начала разрастаться, превращаясь в ярость. Юнги, не зная, куда девать столько энергии, начал колотить кулаками асфальт, разбивая руки в кровь. Прекратить не удавалось, даже когда боль становилась уже нестерпимой и кости, кажется, хрустнули. Юнги бил, бил и бил, не представляя никого конкретного и всё же зная цель своей ненависти. Чонгук один из миллионов. Не случись этот альфа с Юнги, случился бы другой. Не случись это всё с Юнги, случилось бы с кем-нибудь ещё. А ведь случается! Каждый день! Потому что так по закону, потому что так по праву. Только вот схуяли? Все омеги ненавидели эту восемнадцатую поправку. Однако кто-то под давлением смирялся, кто-то ломался и убивался, кто-то, как Юнги, не действовал, потому что не видел в этом ни смысла, ни эффективности: ту горстку людей, что ещё борются за права омег, ничего не стоит забить. Насмерть или нет для общества уже не так важно. Только вот «горстка» — это уже что-то. Что-то, с чего имеет смысл начать. Юнги с этой мыслью поднимается. Сквозь боль, сквозь всё, произошедшее с ним сегодня. Ненависть — не самый лучший источник, но она придаёт невероятную силу. Юнги этой силой воспользуется, потому что кто-то должен сделать хоть что-нибудь. Помочь себе можешь лишь ты сам, так ведь? Так помоги! И Юнги поможет. Потому что его жизнь — это его право. И она обязана быть свободной по закону!