Часть 1
7 марта 2021 г., 21:27
— Это же жуткий месяц!
— Пошли на кладбище!
— Поиграем в хоррор игру?
Я больше никогда не услышу эти слова снова. Никогда…
***
Жуткий месяц! Очередной месяц, где мы можем провести время, опять сделав что-то совсем ненормальное! Вызывали демона, повидались с Глазами Вселенной, устранили незваного гостя. Мне ужасно хотелось узнать, что будет на этот раз. Я, переполненный радостью, лихорадочно хватаю телефон и, будто на автомате, набираю его номер. Гудки… Нет ответа… Я было опечалился на время, но зная своего великолепного друга, решил выйти на улицу и прокричать нашу любимую фразу: — Памп! Это жуткий месяц! Всё ещё нет ответа. Снаружи была полная тишина. На улицах пустынно, ни единой души. Даже в окнах домов не было никакого света. Так было всегда, или мне просто кажется? Меня это начало беспокоить. Но вспомнил, что мы должны встретиться в его доме. Может он репетирует песни без меня, что мы подготовили для битвы с одним парнем? Ведь сражение состоится уже сегодня! Я побежал. Вокруг было темно. Хоть сейчас октябрь, но ночью была лишь кромешная тьма. Создавалось ощущение, что фонари почти не светили. Серые тучи начали собираться надо мной. Было не то, что жутко, было страшно. Стоит поторопиться. Наконец, дом Пампа оказался в поле зрения. Прибежав, хотел постучаться, но заметил кое-что странное. А где дверь? — Памп? — позвал я, но ответа не получил. Зайдя внутрь, никого не увидел. Все комнаты были пусты, как будто здесь никто не живёт. Мне становилось страшнее и страшнее. Всё разбросано, картины где-то сломаны или валялись на полу, мебель расцарапана, где-то на стенах была краска красная или малиновая. На втором этаже также глухо. Но тут уже лишь малиновые следы. Отсутствовала вся мебель, как будто её вынесли, или же тут никогда её не было. Темно, очень темно, лишь тусклый лунный свет пробирался сквозь тучи и немного освещал дом. Я вскоре оказался в комнате моего друга. Только в его комнате были расцарапаны и оранжевые обои, и стол, и стул и кровать — всё. Окно было разбито вдребезги, как будто кто-то оттуда выпрыгнул. Выглянув, я заметил следы той же малиновой краски. Но эти следы оборвались ещё в начале. Словно… Я начал дрожать, мне не было так страшно за своего друга никогда. У меня лились слёзы от незнания, мне просто хотелось, чтобы он наконец вернулся, или всё это оказалось страшным сном. Он же не сделал это, верно? Он не мог, правда? — Па-а-а-амп, — растерянно протянул я, упав на пол от безысходности. Я рыдал. Я рыдал так громко, что возможно меня слышал весь город. Но никто не пришёл… Я не мог остановиться. Я не мог понять, что делать. Где мой друг, великолепный друг, с которым я проводил большую часть времени? Почему он не отвечает, почему его нигде нет, он не мог уйти к кому-то другому, так ведь? Что с ним произошло? Меня приковало к расцарапанному полу. Я не мог остановиться плакать от безысходности. Я не мог даже пошевелиться, чтобы встать и пойти дальше на поиски или хотя бы уйти домой. Мне было больно, ужасно больно. Я сжался от этой боли, она была невыносимой. Мои рыдания иногда переходили в крик, что разрывало моё горло. Я лежал и рыдал, рыдал, лишь рыдал, я не мог прекратить. Мой голос дрожал, руки, тело. Всё, что я мог — лишь лежать, ронять слёзы и дрожать от безысходности.<…> — Ски-и-ид? Ты здесь, верно? Я резко услышал до боли знакомый голос. — Скоро придёт тот пацан, ты же готов? — жутковатое хихиканье Пампа раздалось эхом в его пустующем страшном доме. Я резко встал, как будто оковы сломались, побежал к источнику звука, чтобы увидеть моего друга. У меня слёзы всё ещё текли, но уже скорее не от грусти, а от счастья. Казалось, что прошло вечность, пока я лежал от безысходности. В доме стало темнее, чем было до этого, но меня не волновало это, я просто очень сильно хотел увидеть Пампа, самого прекрасного человека на свете. — Памп! — крикнул я, выбежав в главный коридор навстречу к своему лучшему другу. Но я остановился. Это был не Памп. Точнее, это был словно его клон. — Памп? — тихо промямлил я, смотря на того, кто стоял напротив меня, и дрожал. Вроде фигура Пампа. Огромная тыква, пиджак, перчатки, брюки, ботинки. Да, это он. Но всё было чёрное. И перчатки испачкались в малиновой краске. А краска ли это вообще?.. Но меня больше пугала его улыбка. Огромные белые клыки. И его глаза… Они зловеще светились малиновым цветом. Они таращились на меня. Они пожирали меня. Были видны уже застывшие розовые слёзы. От этого взгляда я и пальцем пошевелить не мог. — Скид, ты же слышал меня, да? Тот голубоволосый скоро придёт. Хотя, сложно его назвать теперь таковым, — после этого Памп резко засмеялся. Если голос и так был страшный, но этот смех. Он как будто резал мои уши, он был ехидным, отвратительным. Если бы я смотрел мультфильм с самым ужасным злодеем, то мне его смех было бы приятней слушать, чем это. Мне даже казалось, что это не голос Пампа, а чей-то другой. — Что ты так смотришь? Давай, бери микрофон. Шоу начинается, — последнюю фразу он проговорил мрачным шёпотом. Любую фразу, которую он бы не произносил, сопровождал ужасающий широкой улыбкой, оскалив белые клыки, и пронзающим, пожирающим взглядом. Мы вскоре оказались в зале. Он пустовал, в некоторых местах можно заметить малиновую… Я уже не знаю, что это. Это не краска. Определённо не она. В комнате стоял запах гнили. Я хотел открыть окно, но неожиданная молния, что сверкнула так, что осветила всю комнату, заставила меня передумать. Не то, что молния меня напугала. Меня насторожила фигура, что стояла за окном, которую осветила вспышка. Я не увидел толком, что это было. У фигуры голова была вытянутой горизонтально, руки согнуты так, будто она хотела прижаться к стеклу, у ладоней присутствовали лишь два пальца, сама фигура была тощей, даже казалось, что без костей. И, возможно мне всего лишь показалось, но лицо было устрашающим: оно тоже улыбалось, но видны были лишь зубы. Я из-за страха, ощущение, онемел и всё ещё периодически ронял слёзы от того, что происходило сейчас. Памп лишь стоял рядом. Улыбался, сверлил меня глазами, держал микрофон. Но вдруг он взял меня и посадил на свои плечи, отчего я испугался. — А давай повторим, пока этот ходит где-то, — он включил динамики, где начала играть наша песня. Но она уже была какой-то странной, как будто кто-то её исказил. Может мне просто казалось, однако я слышал тихий неразборчивый шёпот в песне. Прошло где-то секунд пять, но мне было уже немного неприятно это слушать. Не успели мы начать, как услышали шаги. Памп выключил колонки и, не отпуская меня, всё также улыбаясь, отправился в коридор к двери, точнее дверному проёму, ибо двери самой не было. Кошмар продолжался. Там стояли два человека: парень и девушка. Но они тоже были полностью в чёрном. Не то, что только их одежда была таковой, но и они сами такими же являлись. Парень, что стоял перед девушкой, был в кепке, из-под которой торчали волосы, футболке, джинсах и кроссовках. Девушка же была в платье и с длинными волосами. Они напоминали мне тех, кто должны были прийти. Их объединяло одно — сверкающие малиновые глаза, что также таращились на меня, как и Памп, и из которых текли розовые слёзы, что успели застыть. Но такого же цвета были и зубы, которые встали в неподвижную улыбку. Самое страшное было то, что они были видны так, как будто губ не существовало. — И так? — раздался жуткий голос парня, что даже зубами не пошевелил. Памп лишь кивнул и, всё также держа меня за ноги, отправился обратно в нужную комнату. Те последовали за нами. Я всё ещё дрожал, продолжая ронять слёзы от страха. Моё сердце колотилось всё быстрее и быстрее, казалось, что все внутренности сжались в кулак. Меня уже немного тошнило от всего того, что видел. Зал. Этот пустынный зал, где пахло мертвечиной. Где стояли лишь динамики и больше ничего. В которой царствовала темнота, лишь луна сквозь тучи еле-еле освещала её, а иногда резкая молния озаряла её вспышкой. Мы снова здесь. Девушка села на колонки, наклонила голову и смотрела в пустоту. Памп встал в одну сторону от неё, а парень — в другую. Мой друг всё также крепко держал меня на своих плечах. Тот парень лишь сверлил меня глазами, продолжая улыбаться. Музыка началась. Я всё ещё слышал шёпот, что шёл из неё. Может всё-таки мне это не кажется… Памп пел. Тот парень тоже. Их жуткие голоса еле слышным эхом раздавались по залу. Я также пел, когда приходила моя очередь, но я то не попадал в такт, то ещё что, мой голос дрожал, я не мог перестать нервничать, особенно осознавая, что мой друг как будто сам не свой, ибо слова были немного искажены, и наш соперник напевал пугающе. Памп держал меня на своих плечах аккуратно и крепко, чтобы я не упал. Мы планировали плясать ещё во время нашего выступления наш фирменный танец для жуткого месяца, но эти взгляды, эти лица, всё то, что происходило… Из-за всего этого, я даже руками шевелить не мог, я лишь держался за голову своего друга. Но он это делал, и хоть я не видел его лица, но я уверен, что он всё ещё широко улыбался. Пока мы пели, мне становилось всё хуже. Я чувствовал, что что-то поглощает меня. Когда подходил конец музыки, я только заметил, что мои руки почернели, и пальцы стали острыми, покрылись чем-то розовым. Боль распространялась, меня тошнило сильнее, мои глаза всё ещё слезились, то ли от страха, то ли от этой боли, я уже не знал. Боль ощущалась и в затылке, она распространялась дальше по моей голове. Взглянув в окно, надеясь увидеть отражение, я заметил, что на моём лице появилось что-то чёрное… Вторая песня. Она была больше искажена, чем первая. Прибавились страшные мотивы, жуткие ноты, и я всё ещё слышал шёпот. Дрожь продолжалась, страх оставался на месте, сердце стучало сильно, будто скоро выпрыгнет, боль распространялась, чернота медленно поглощала меня, мой голос колебался, иногда казалось, что это не мой голос, ибо появлялся периодически бас. Мне иногда хотел переходить на крик от происходящего, но не мог. Мне что-то не давало это сделать. Я беззвучно рыдал, ибо ничего не мог сделать. Меня держит мой друг на своих плечах, тоже пел, всё также неприятно и пугающе. Я не мог сбежать, но и не хотел оставлять его. Потому что без него я сам ничего бы не сделал. Я не могу без него никак. Я всю жизнь провёл с ним, я не хочу предавать его просто так. Я хочу его спасти. Это же он, я чувствую, что это он. Но я не знаю, что я могу сделать. Мне просто хочется оставаться рядом с ним. Когда мы закончим, мне хотелось пойти куда-нибудь, чтобы попросить о помощи. Я хочу его спасти, даже ценой своей жизни. Всё равно мы заготовили лишь две песни, эта скоро закончится, и мы пойдём, я поведу его, не знаю куда, но я должен это сделать. Хотя бы дойти до своей мамы, чтобы попросить её. Может она знает, что сделать с этим. Вторая песня заканчивается. Но мне становилось всё хуже. Я не чувствовал своего левого глаза, точнее, как будто он мне не принадлежал. Всё моё тело покрылось чёрным. Слёзы продолжали литься из глаз от этой боли, мне казалось, что она ест меня, пожирает каждую мою частицу, делая её своей. Разглядев кое-как своё отражение всё в том же окне, вместо своего глаза я видел крест, а рот широко улыбался уже не по моей воле. Все они были того же малинового цвета. Единственное, что было ещё своим — правый глаз. Я становился одним из них. Всё, на что я надеялся сейчас, что смогу спасти Пампа… Я не контролировал себя. Я не мог. Началась третья песня, которой я не слышал и не знал. Она была самой страшной из всех двух, что были до этого. Мои руки теперь двигались не по моей воле, они воспроизводили наш жуткий танец. Рот пел сам по себе, выговаривал слова, некоторые из которых я вообще не слышал. Я не знал, что делать. Всё тело теперь не моё. Я всего лишь смотрел на происходящее, как парень пронзает меня взглядом, как он поёт, не двигая ртом, как девушка всё ещё сидит на колонках, дёргает головой, не меняя своего взгляда. Мне хотелось блевать. Я хотел всё это остановить. Хотел, чтобы они отстали от нас. Хотел спасти своего друга. Мне казалось, что тот также страдает как и я. Я всё ещё рыдал, как бы тупо это не звучало. Я не мог остановиться. Всё ещё беззвучно, и по голосу это было не понять. Это не мой голос. Он теперь не дрожит, не сбивается с такта. Он теперь такой же, как и у Пампа, как и у этого парня — жуткий. Жуткий и ненормальный. Я не контролировал ничего. Я танцевал, пел, делал всё не по своей воли. «Остановите это!» — как же я хотел это прокричать. Остановите песню, остановите эту боль, остановите это сражение, остановите это всё, прошу, остановите! Я просто хочу помочь моему другу, пожалуйста! Я не хочу его оставлять тут, вот так. Прошу, остановите это, пожалуйста, остановите! Третья песня закончилась. К счастью, все эти звуки прекратились. Памп всё ещё держал меня. Я чувствовал, как боль продолжала распространятся, как она хочет поглотить то, что осталось у меня: правый глаз, из которого всё ещё текут слёзы. Парень взял девушку за руку и молча, ни сказав ни единого слова нам, ушёл из дома вместе с ней. Тишина. Гробовая тишина. Слышны лишь мои всхлипывания. Я хотел вытереть слёзы. И я смог это сделать. Контроль ко мне вернулся. Но боюсь, когда это поглотит меня, я буду уже не я. Времени не оставалось вовсе. Я ощущал, как медленно оно распространяется, поглощает меня, ест меня. Но вдруг почувствовал, что руки Пампа перестали меня держать. Я спрыгнул и, не медля ни секунды, обнял его. Я начал рыдать, рыдать так, как было до того, как всё это началось. Рыдал громко, иногда кричал, хоть мой голос не был моим, я всё равно очень громко рыдал. Я не мог остановится, я уже не чувствовал ту тошноту, ту боль, я ничего не чувствовал, кроме того, как сердце разрывается на осколки, потому что я не смогу помочь моему лучшему другу. Я скоро исчезну, как это сделал и он. — Прости, Памп, — дрожащим голосом проговорил я, — но я не смог спасти тебя… Я не мог говорить больше. Как только я это произнёс, я продолжил плакать от того, что я ничего не делаю, что я настолько бесполезен, что всё, что могу делать — это рыдать. Мне столько хотелось сказать, чтобы он меня простил, но возможно ему будет всё равно на это, ибо он и так уже не тот Памп, который был до этого. Я больше никогда не услышу от него самые разные сумасшедшие идеи, что можно сделать в жуткие месяцы, не увижу, как мы уже бежим куда-то, чтобы вытворить эти самые идеи в жизнь, не услышу его смех, не увижу, как мы вместе танцуем этот жуткий танец, ничего не увижу, не услышу, не почувствую. — Скид… Я резко услышал его колеблющий голос. Причём не тот жуткий голос, который был, когда мы пели. А тот, что я слышал всегда, до этого дня. Голос моего лучшего друга… Он обнял меня. Я почувствовал его дрожь, слышал тихие всхлипывания. Он тоже плакал. Как и я. Я вдруг почувствовал, что последние частички моего тела постепенно прекращались быть моими. Я продолжал ронять слёзы и обнимать Пампа, который тихонько дрожал. Последние секунды этой жизни наступают. И проведу их я в объятиях своего лучшего друга, продолжая лить слёзы. Мой правый глаз поглощает чернота, я видел всё хуже и хуже, контроль снова теряется, вся реальность потихоньку перестаёт быть реальным для меня. Прощай, Памп. Прощай, этот дом. Прощай, мама. Прощай, весь этот мир. Прощай…
