Дом опавших цветов

— Раздевайся. Вэй Усянь в замешательстве оборачивается. — Что? Удивление в его глазах почти искреннее, словно они находятся в пиршественной зале среди множества гостей, а не в комнате с единственной постелью; словно он ждал, что Лань Ванцзи заведёт разговор о картинах, или музыке, или о том, как хороши рассветы этим летом. Но Лань Ванцзи знает, зачем пришёл, и не собирается отступать. Он вынимает из шёлкового мешочка три костяных жетона и бросает их на постель. — У меня три часа. Три — по часу на каждый жетон. Эти три часа Вэй Усянь будет принадлежать ему. Лань Ванцзи хотел бы, чтобы Вэй Усянь принадлежал ему всю жизнь, но о таких мечтах страшно говорить вслух, а жетоны — вот они. Вэй Усянь удивлённо глядит на него. — Лань Чжань, ты же не… — и вдруг краснеет, поняв, и не договаривает. Он раздевается медленно, замирая после каждого развязанного узла, каждой новой вещи, упавшей к ногам. Будто ждёт, что Лань Ванцзи остановит его, скажет, что пошутил, и тогда Вэй Усянь просияет самой солнечной своей улыбкой и расхохочется: Лань Чжань, ты так здорово разыграл меня, я почти поверил! Но Лань Ванцзи ждёт, и вскоре нижние одежды ложатся поверх тёмных верхних, и Вэй Усянь стоит перед ним нагой. Он красив. Немного худощав, и тело его уже не лучится прежней силой и здоровьем, но всё равно красиво той неидеальной красотой, которая не даёт отвести взгляд. Лань Ванцзи любуется Вэй Усянем, как картиной великого мастера, разглядывая каждую деталь: тени под выступающими ключицами, чуть сморщенные розовые соски, выделяющиеся на светлой коже — темнее, чем у самого Лань Ванцзи, но он ещё помнит её загорелой, напитанной юньмэнским солнцем, когда Вэй Усянь приставал к нему в холодных источниках, жалуясь и дурачась. Теперь она стала словно бы тоньше, и румянец смущения окрашивает щёки и шею Вэй Усяня удивительно нежными персиковыми тонами. О том же смущении говорят и опущенные руки, с трудом удерживающиеся, чтобы не прикрыть самое сокровенное. Лань Ванцзи не спешит. Скользит взглядом по длинным ногам с ровными коленями, по плоскому поджарому животу и плавной линии бёдер, чтобы лишь потом, налюбовавшись всласть, перейти к главному. Мужской корень Вэй Усяня столь же красив и ладен, как всё остальное, и, как бы ни смущался Вэй Усянь, желание не скрыть: ствол уже налился кровью, приподнимаясь из гнезда тёмных волос. Вэй Усянь переступает с ноги на ногу под пристальным взглядом Лань Ванцзи, мужской корень его слегка покачивается. — Погладь себя. Вэй Усянь вскидывает глаза, приоткрывает рот, желая что-то сказать, но Лань Ванцзи спокойно смотрит на него и кивает, не дожидаясь вопроса. Тогда Вэй Усянь вновь опускает взгляд и медленно, почти неуверенно накрывает себя ладонью. Больше похоже на то, как если бы он прятал наготу от нескромных глаз, чем на попытку приласкать. Будто он никогда прежде не делал ничего подобного. Проводит, едва касаясь, вдоль напрягшегося ствола, потом обратно. И снова. Этого мало, но Лань Ванцзи не торопится. Ждёт. И ловит тот самый миг, когда пальцы Вэй Усяня сжимаются крепче уже по собственной воле, а с губ срывается едва слышный вздох. Движения его из безразличных, подчинённых лишь приказу, становятся всё увереннее, чутче; он прикрывает глаза, вслушиваясь в отклик собственного тела, следуя его желаниям. Новый вздох уже почти больше похож на стон, Вэй Усянь расставляет ноги шире, вторая ладонь ложится на бедро, пальцы движутся быстрее… — Достаточно. Вэй Усянь словно не слышит, продолжая ласкать себя, и Лань Ванцзи повторяет громче: — Достаточно! — Лань Чжань, — умоляюще бормочет Вэй Усянь, останавливаясь. У него дрожат руки, кончик языка быстро облизывает губы. — Позволь мне… — Отведи руки за спину. Вэй Усянь глубоко вдыхает, почти всхлипывая, но подчиняется. Мужской корень его поднимается к животу, упругий и налившийся кровью, с проступившей каплей росы на навершии. Он так мучительно жаждет прикосновений, что Лань Ванцзи почти ощущает это сам. Ему тоже хочется почувствовать руки Вэй Усяня на своём теле, но усмирять телесные желания — то, чему он научился давным-давно. — Иди сюда. Он усаживается на постель и, дождавшись, когда Вэй Усянь опустился рядом, давит ему на плечи, заставляя опуститься поперёк своих колен. Вэй Усянь лежит, глядя в потолок, от частого дыхания грудь его подрагивает, пальцы беспокойно сжимаются. Но он не противится, полностью отдаваясь на волю Лань Ванцзи. Его вытянутое тело гладкое и ровное, как гуцинь, кожа лаково блестит от испарины. Лань Ванцзи поднимает руки и начинает играть. Он гладит кончиками пальцев грудь и живот — как гладил бы изогнутую деку, знакомясь с новым инструментом. Вэй Усянь тёплый, почти горячий, и, хотя он неподвижен, Лань Ванцзи чувствует отклик на свои прикосновения, пока ещё неслышный. Потоки ци дрожат под его пальцами подобно шёлковым струнам, Лань Ванцзи тянется к ним с тем же трепетом, с каким некогда впервые тянулся к первому — уже своему — гуциню. Не подчиняя, не навязываясь, лишь пробуждая сокрытую внутри музыку: стоны в ответ на прикосновения, чуть удивлённый смех от щипков, вздохи, когда Лань Ванцзи прижимает пальцы сильнее и ведёт, заставляя Вэй Усяня звучать проникновенно, чисто и красиво. Три добродетели из девяти; место остальных занимает желание, слышное в каждом стоне и вздохе. Лань Ванцзи играет прекраснейшую музыку в мире, которую никто до него не слышал (и не посмеет услышать, пока он жив), слагая её здесь и сейчас. Не останавливается, когда Вэй Усянь начинает стонать громче и выгибаться вслед за его руками, не убыстряет игру, но неуклонно ведёт мелодию дальше, туда, где последняя нота взлетает сладостным криком, и Вэй Усянь под его руками весь становится изогнутой, напряжённой струной, орошая свой живот жемчужным семенем. Позже, когда Вэй Усянь, ещё задыхаясь, поднимается на нетвёрдых руках и шепчет: «Позволь мне, Лань Чжань, теперь я…» — и Лань Ванцзи, конечно же, позволяет; когда его собственные одежды летят на пол, когда Вэй Усянь бьётся под ним, крича и всхлипывая, и прижимается так крепко, что ничто на свете не могло бы их разъединить, — в сердце Лань Ванцзи всё ещё звучат отзвуки чистейшей мелодии его первой любви. Вэй Усянь затихает рядом, уставший и пресытившийся, обнимает руками и ногами, тепло дышит в шею. Осторожно, чтобы не потревожить его, Лань Ванцзи протягивает руку и собирает в шёлковый мешочек три потёртых костяных жетона. Он не знает сколько времени прошло, но это неважно — в такие минуты, когда Вэй Усянь спит в его объятиях, Лань Ванцзи всё-таки позволяет себе поверить, что это навсегда.