unspoken

пальцы, ловкие, нежные, но с ороговевшей от бесконечных забот кожей, сейчас ласковы и осторожны так, как не были никогда. он знает, что каждое прикосновение приносит нестерпимую боль, которая распространяется по всему телу и вызывает желание выть, знает, как тяжело терпеть, молчать, крепко сжимая истерзанными руками ткань запачканных и рваных штанов, но и поделать ничего не может. такова их тяжелая судьба, в которой каждый день — борьба за жизнь. кольт знает, каким этот бой был тяжелым для них обоих, но ни единого слова высказать не может, пока его руки аккуратно касаются чужого тела: окровавленных от глубоких ран плеч, массивной груди, исполосованной шрамами и открытыми порезами, спины, что далеко не один раз закрывала его от смертоносных выстрелов и ударов. кольт тысячи раз извинился за каждый свой малейший проступок, за все глупые ошибки, необдуманно совершенные на поле и приведшие к неисправимым последствиям, за каждую пулю, которую булл благородно остановил собственным телом, лишь бы прикрыть его, беззащитного и такого неуклюжего, от вражеской атаки. на неловкие извинения бланко раз за разом усмехался, кидая свысока безразличный взгляд, и громко небрежно фыркал, мол, что было, то прошло, и через минуту снова закрывал собой невнимательного слабого бойца, бросаясь в самую кучу врагов, с верой и надеждой на лучший исход шмаляя из трехстволки во все стороны. как мантра в голове всегда звучало единственное желание: остаться в живых, спрятаться, победить без потерь. каждое ожидание боя проходило медленно, томительно, словно время намеренно тянулось с черепашьей скоростью и заставляло трястись, в безысходности представляя, что предвещает новая арена. едва ли кто-то мог заметить, как бланко каждый раз слегка одергивал кольта за рукав и шептал, будто наставление: — не сдохни только, малой. кольт протягивает ладонь вперед, затаив дыхание, словно боясь ненароком спугнуть, касается кончиками огрубевших пальцев, ведет по израненной обнаженной спине ниже... булл широкий. раза в два шире, чем сам кольт, и во столько же раз теплее. главным успокоением после бесконечных кровопролитных побоищ всегда было мирное время после них, ведь тогда можно коснуться, как будто случайно провести рукой по нагому телу, оправдавшись тем, что стер полосу крови, выразить все невообразимое беспокойство и трепет прикосновениями, не решаясь выдать прямо в лоб, словами.

« ты мне нужен. »

насколько больно постоянно видеть, как некто любимый стонет от боли и рискует не вернуться живым с поля боя? насколько прискорбно осознавать, что одна из игр может стать последней для кого-то из них? единственным действующим обезболивающим от нескончаемых порезов и пулевых ранений было осознание, что булл все еще рядом. живой, пусть и побитый, пусть и вусмерть уставший и истекающий кровью, плевать, на самом-то деле... живой. — блять, ну ты долго там еще возиться собрался? — сам сейчас будешь пули выковыривать из своей туши. кольт сию же секунду замечает, как лицо бланко постепенно краснеет от безудержного гнева, но булл не может себе позволить ударить его сейчас. нет, только не тогда, когда ради жизни этого самовлюбленного уверенного засранца он чуть не заплатил собственной шкурой... самодовольная усмешка мелькает на лице кольта, стоит ему лишь осознать, насколько булла легко задеть за живое, даже не стараясь и не выискивая больные точки. так же легко, как и заставить неистовствовать в самом жерле битвы. — потерпи, я уже заканчиваю. слабый кивок, сощуренные глаза и сморщенный в попытках приглушить боль от очередной вынимаемой пули нос. бинты плавно наматываются слой за слоем, чужие изящные руки все так же нежны — иначе кольт и не может, не позволяет себе причинить еще больше боли тому, чья жизнь состоит из нее целиком и полностью. тяжелая работа подходит к концу — каждый уголок большого и исполосованного шрамами тела осмотрен, залечен и обхожен. кольт стирает пот со лба, приглаживает назад волосы и уставляется на измученного булла с неисчерпаемым сожалением и болью во взгляде. сердце екает так, будто сам кольт в бою был в первых рядах и получил почти смертельные ранения, на глазах наворачиваются слезы, и он чувствует — вот она, точка невозврата, близкая, находящаяся от кольта в одном лишь шаге, в одной соленой капле. на ватных ногах кольт еле-еле делает шаг в сторону, но дверь перед глазами уже расплывается, кажется далекой, неприступной целью.

« если бы ты знал... »

— эй, мелкий. — чего тебе, бланко? — не спеши съебываться. сильная рука грубо и бесцеремонно впивается в тонкое запястье, и булл слегка взвывает от резкого неосторожного движения, но свою хватку не ослабляет. кольт с трудом делает судорожный вдох, отводит взгляд от больших темных глаз и обеспокоенно протягивает к щеке булла ладонь, напрочь забывая о том, что секундой назад собирался наконец уйти домой. — идиот, подохнешь же, если будешь так дергаться... мог бы и попросить. бланко хрипло смеется, отпуская чужую руку, а кольт не понимает, каким образом подавляет неожиданное желание влепить буллу хорошую затрещину. второе откровенное прикосновение за вечер — колючая щека под его рукой ощущается приятно, мягко и щекотно, и это чувство кажется родным и будто извечно знакомым. словно булл вместе со своим неидеальным, но неоспоримо красивым телом был частью кольта с самого знакомства. рука не останавливается, настороженно обводит скулы, зарывается в пушистые волосы, впервые касаясь их намеренно. булл устало хмыкает, но только закрывает глаза и морщит широкий лоб, а кольт завороженно смотрит на него, запоминая каждое ощущение, каждый уголок его тела, каждую частичку его, булла бланко. довольствоваться односторонней любовью еще труднее, когда знаешь, что и ей в любой момент может положить конец чья-то шальная пуля.