Кошевой

Мне за краткий свой век есть в чём каяться, право слово: был я правой рукою у прежнего кошевого, знал повадки его, своевольный завзятый норов, упреждал в дни затишья — затишья перед раздором. Не стоял за плечом — шёл поодаль, но всё же вровень, привечал с ним послов, важно супя густые брови, прятал в памяти все их слова о добре и худе, втихомолку смекая, что мира вовек не будет. Я содеял так много, что в это не всяк поверит: вёртким окунем вплавь добирался на правый берег, не спросясь покидал ставку грозного атамана, обводил вокруг пальца, не будучи сам обманут. Исчисляя путь войска по россыпи звёзд-жемчужин, не гадал, кем я буду — хорунжим или бунчужным, опрокидывал кубок за здравие и за славу... Помню, тлел горизонт, полумесяцем обезглавлен, над шатрами курился покой сладковатым дымом, туча с тучей сходились, как равные, воедино, неприятельский след расползался вдоль чёрных рытвин и горчило во рту послевкусие тяжкой битвы. Ночевал кошевой в тёмно-синих степных чертогах, да во сне был закравшимся недругом четвертован — в ту лихую годину я зла над собой не чуял, а теперь эту боль даже плахой не уврачуешь. Знать бы нынче, чьи руки в бою поднимают знамя, чьи кудрявые речи клубятся над куренями, пробуждают от сна, раззадоривают и дразнят, — жаль, обратно мне ход до скончания дней заказан. Сроду не был я падок на почести и посулы, привозил из походов лишь песни да пересуды; рыжина полыхала в чуприне червлёно-русой... Никогда не робел, ан в тот вечер — поди ж ты! — струсил. С той поры невдомёк мне, где горе моё, где счастье, оттого теперь стыдно и боязно возвращаться, даже слышать о прошлом не хочется от сторонних. Расспросить бы, где славный наставник мой захоронен, на каком перепутье чернеют его курганы, не поросшие тёрном, не стоптанные врагами. Вот вам крест: коли мне посчастливится их увидеть, я охотно у них испущу свой последний выдох.