Вот моё дерьмо, теперь ебись с этим

      Бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как Серафим, недовольно матерясь, скидывал бутылки в мусорное ведро. Пустые, наполовину пустые и даже неоткрытые — все уверенной рукой были отправлены на помойку, ведь он знал: завтра здесь окажутся новые, в ещё большем количестве, с содержимым, способным ещё быстрее довести Андрея до алкогольной комы, а то и до гроба.       Серафим взволнованно смотрит в стеклянные глаза друга, пытается объяснить что-то про опасность, про вред, про то, что пора уже собраться и поменять что-то в жизни, но его голос кажется отдалённым, исходящим из ниоткуда, а мозг отказывается воспринимать речь и считает её лишь раздражающим шумом. Да, в таком состоянии только нотаций не хватало… Андрей уже не мог вспомнить, позвал он Серафима к себе или тот заявился сам, однако Сидорин, как и всегда, появился в самый нужный момент. Да, его разговоры вообще некстати, но, кажется, одно его присутствие избавляет от дикого головокружения, тошноты, слабости во всём теле.       Несколько месяцев назад жизнь Андрея превратилась не то в сущий кошмар, не то в счастливый сон — временами было достаточно трудно понять. Каждый божий день все его страхи атаковали его, материализовались, окружали со всех сторон. Было жутко открывать глаза с утра, двигаться, вставать с постели, делать что-либо. Казалось, что вечно кто-то преследует, следит, ловит каждое даже малейшее движение, готовясь напасть и погрузить парня в полное и безвозвратное безумие. Андрей просыпался и засыпал, жил в кошмаре — а может просыпался лишь с приходом Серафима? — путал время суток, забывал текущий год, абсолютно терялся в реальности, даже не был уверен, было ли это реальностью или диким сном, а может вообще лишь бесконечной предсмертной агонией умирающего разума. Он отчаянно пытался вырваться из своего кошмара, старался забыться при помощи алкоголя, но делал себе лишь хуже, утопая глубже и глубже, казалось, что с каждым глотком дышать становится ещё труднее, а в квартире материализуется очередной монстр, поджидающий момента, когда сможет вырвать душу Андрея из его бездыханного и холодного тела.       Может, он находил силы на звонок Серафиму, а может, тот сам чувствовал неладное, но как ни крути, врывался в этот кошмар как принц на белом коне и, как мог, старался вытащить Андрея из заглатывающей его бездны. Только в такие моменты он, казалось, оживал и возвращался к реальности.       В то время как Серафим терял голову. Он жил своей обычной жизнью, занимался обычными делами, но как только получал звонок или сообщение или просто чувствовал нечто неладное, сразу же бросал все и срывался. Срывался спасать этого безнадежного алкоголика от его надуманных внутренних демонов, ведь волновался за него больше, чем за самого себя. Как только Серафим переступал порог квартиры Андрея, он лишался способности мыслить адекватно, будто попал в ловушку — что, блять, за проклятое место? — сам становился жертвой тех самых демонов, о которых с таким упоением мог часами рассказывать этот не то поехавший шизофреник, не то гениальный манипулятор.       Так продолжалось то ли месяц, то ли два, а может полгода или год — никто из них уже и не вспомнит, и уж тем более не додумается, что начало съезда крыши Андрея удивительным образом совпадает с переходом их отношений из дружеских в несколько иные. Так, Серафим превратился в некую гиперопекающую мамочку: пытался контролировать количество выпитого алкоголя, хотел затащить к психологу, желал в целом наладить жизнь любовника. Но все его намерения разбивались о жестокую реальность, когда, встречая Андрея, он сходил с ума, а тот, довольно улыбаясь, чувствовал себя лучше всех на свете. Тогда он занимал место демона, только теперь желающего душу Серафима, и не только.       Чувствуя внезапный прилив сил, Андрей вставал, хватал Сидорина за плечи, разворачивал и прижимал к стене так, что у того не оставалось возможности сопротивляться. Да и откровенно говоря, желания такого не возникало и возникнуть не могло. Нагло смотрел, так долго, что Серафиму удавалось уловить лёгкую гетерохромию. Ни следа былого остекленевшего взгляда, лишь дьявольские искорки в глазах. Хитро улыбался, зная, что является здесь главным, так ядовито, что Серафим цепенел и терял способность двигаться вместе с последними остатками адекватности. Каждый, блять, раз.       И снова. Андрей толкает Серафима на диван, усаживается верхом, запускает руку в его крашеные волосы и смазанно целует. И снова Серафим проиграл. Только, блять, с Андреем — или как он сам его называл, Андрюшей — Пирокинезисом он чувствовал, какого это — ты не пассив, но берут здесь тебя. Андрей прекрасно знает, что здесь ему дозволено всё. И он снимает бомбер и футболку Серафима, любуется и исследует его тело так, будто видит его впервые. С неким трепетом и безумным желанием услышать как можно больше стонов опускается на пол и расстёгивает чужую ширинку. Искренне наслаждается каждым мгновением процесса, ловит каждый тяжёлый вздох Сидорина и получает удовольствие лишь от того, что чужая рука опускается на голову и насаживает глубже. Но этого, блять, мало. Поднимается на прежнее место, оставляет засосы на шее, ключицах, такие, что сходить будут две недели. Спешно раздевается сам и, с одной стороны, полностью отдаётся Серафиму, а с другой стороны — полностью овладевает им. Конечно, кайфует сам, но держит в голове: «я сделаю тебе так охуенно, что ты ни о ком другом и думать не будешь». Хотя это уже и неважно, ведь Сидорин уже конкретно поехал на одном лишь образе этого худощавого желтоволосого парня, который готов прямо здесь и сейчас вытворять с ним самые грязные вещи. Серафим уже готов кончить от этой атмосферы, но Андрей выдаёт какую-то хуйню вроде «ебись, кому сказал» и не оставляет своему партнёру выбора. Он готов увидеть всё, на что тот способен, и он, блять, увидит. И увидят все его внутренние демоны, чему будут несказанно рады.       Серафим чувтвует себя выжатым, как лимон. Не может думать ни о чём, кроме лежащего рядом парня, хотя на секунду мелькает мысль, что пора бы уже составлять топ ёбнутых фраз Андрея во время секса. А еще это нужно запостить. Обязательно нужно.       И он уже не знает, должен он уйти или остаться. Если останется, то точно поедет кукухой рядом с этим… Андреем? пидором? суккубом? Да не подберешь слова, которым можно его охарактеризовать. Если уйдёт, то снова будет волноваться, не нажрался ли до смерти его горе-любовник. И снова примчится. И всё повторится снова и снова, ведь никто из них не захочет разорвать этот дикий порочный круг.       Андрей, молча глядя на Серафима, осознаёт: влюбился настолько, что один уже не может. Не может справляться со своими кошмарами, не может бухать в одиночестве, не может жить эту жизнь без этого чуда. Не сможет вновь отпустить его, ведь снова нагрянут злые и хитрые демоны, желающие забрать его грешную душу.       Он немного приподнимается и серьёзно смотрит на Сидорина.       — Будешь со мной жить? — спрашивает, немного погодя, и его губы вновь расползаются в дьявольской улыбке.       И как же тут откажешь? Серафим уверен, что его согласие — полное безумие, но если выбирать между безумием в одиночестве (которое ему однозначно светит) и безумием рядом с Андреем, то он без сомнений выберет второе.