В темноте

— Я хочу ребенка. Стеклянные пробирки стукнулись стенками, перенимая невольную дрожь пальцев. Не будь Сакура первоклассной куноичи, точно уронила и разлила бы экспериментальный материал. Сердце зашлось боем, ледяное колотое крошево встало в горле. Четыре секунды паузы, его спокойное дыхание за спиной. Она облизала сухие губы и вдвинула образцы в камеру хранения. Плечи под медицинским халатом тоже подернуло мелкой рябью. Но Сакура была хорошей куноичи — поэтому развернулась и сдержанно посмотрела на него. Примерно в область утонченной матовой переносицы. — Саске-кун, — в имя прокрался вопрос. Проклятье, подумала она. Саске оторвал взгляд от стены и косо улыбнулся. — Ты слышала. Я хочу, чтобы у меня был ребенок. Я хочу, чтобы он жил в Конохе и носил символы клана Учиха. Вечерняя усталость заставила ее мышцы окаменеть. Поток взволнованной чакры остановился, она подняла подбородок и спокойно сказала: — Я рада за тебя, — и с противоестественным удовольствием увидела непонимание, мелькнувшее в ответном взгляде. — Сакура, не дури, — вновь равнодушно произнес он, — ты говорила, что готова ради меня на все. Я предлагаю тебе стать моей официальной женой, выносить и родить моего ребенка. Можешь не отвечать сразу. Подумай. За его плечами гудели блоки питания и по длинным прозрачным трубам бежали к потолку пузырьки. Посреди вылизанной обесцвеченной лаборатории Орочимару Саске в черной одежде выглядел грубо и случайно — почти логически красиво, составляя контраст и вписываясь в него. Холодная линия решительного подбородка, собранные на левую сторону отросшие волосы. Обвитая голубыми венами рука, расслабленно держащаяся на гарде катаны — привычка. Дубелые, высохшие, крупные костяшки. Темный призрак электричества и запах промерзшей зимней травы. Сакура хотела его до жара в нижней части живота. До внезапной слабости рабочих рук. А еще она хотела спросить, зачем ему продолжать род, если он давно разочаровался в собственном клане, но губы сложились неправильно: — Почему сейчас? Он окинул ее оценивающим взглядом и промолчал. Сакура ведь сама все знала.

***

Полгода она работала в Отогакуре на уцелевшей базе Орочимару. Альянс называл это сотрудничеством, а она просто пахала на благо своей Деревни. Полгода Сакура надеялась черт знает на что, но дни проходили, а стеклянного крошева в груди только прибавлялось. Оно будто мешалось с кровью. Саске приходил на базу, когда сам того хотел. Саске немного отпустил волосы, чтобы скрыть риннеган. Отвороты его старого плаща были вытерты до серой шершавости. Его одежда пахла гарью, дымом и зимней травой. Он дежурно кивал Сакуре, не отказывался от чашечки чая вместе, но ел обычно ту еду, которую в порыве творческого вдохновения готовила Карин. Уходил — на неделю, на месяц, часто забирая с собой Джуго. Он смотрел на Сакуру. Он смотрел на нее темным давящим взглядом, в котором не осталось признательности и поиска прощения, которые были раньше, сразу после войны. Она отчаянно хотела видеть там спрятанное желание, но была слишком умна: так хищная, но сытая птица смотрит на ползущую по земле мышь, думая — съесть, не съесть? Он полгода ничего не говорил. Он хотел, чтобы она родила ему ребенка. Оценивал ее, приглядывался к ней. Он предлагал: брак, фамилию, некоторые уже почти бесполезные привилегии, право на архивы и секреты клана — с оговорками, конечно. Предлагал ребенка, в венах которого будет течь обжигающая кровь Учиха. Его кровь. Предлагал — попытку близости, шаг навстречу, хотя бы так. Глупую надежду на то, что ребенок будет приводить его запутанные дороги к дому. Домой, к ней. Промежуточные результаты исследований совпали с этим его странным желанием. Сакура вбивала последние данные в общую базу-хранилище, ошибалась в многочисленных бумагах и злилась на себя. Он остался на базе, он обещал дать ей время. Он не настаивал. Он не предложил то же самое Карин — хотя чакра Узумаки, сильные гены. Возможно, поэтому и не предложил. Или еще почему-то, Сакура не знала. За сердцем, в перерытой разочарованием и раздражением глубине пряталась старая боль. Даже Ино забыла о нем. Даже Карин почти забыла. Одна Сакура проклята, связана этим чувством до смерти. Она любила его — все еще. Она надеялась на что-то, но привыкла к постоянному разочарованию, как к медицинским перчаткам. Работа была анестезией, исследования забирали много сил. Порой она просто любовалась его лицом — любовалась трудом генетического резчика, добившегося такой законченности, такого совершенства. Если она откажется, то все это пропадет втуне, потеряется в реке времени. Сакура сняла перчатки и окунула лицо в руки, думая о своем цикле, за которым следила, конечно — она же врач. Думая о старом желании иметь семью. Думая о своей обреченной любви. Он ждал. Сакура мутными глазами посмотрела в серый монитор и поднялась из-за стола.

***

На стук в дверь Саске отозвался сдержанным и прохладным «входи». Он читал письмо под ночником в изголовье кровати. Прежде чем он убрал его обратно в конверт, взгляд успел выхватить — мягкие зачитанные края, плотная вязка почерка, затертые сгибы. Это Шестой или Наруто, больше ему никто не пишет, нет доступа. Зачитанные края, энергичный бег текста, затертые от постоянного ношения в кармане сгибы. Мягкая от перечитываний бумага. Наруто. Саске неторопливо убрал конверт и поднял взгляд. — Ты уверена? — спросил он. Показалось, что губы его слабо дрогнули. — Сегодня стоит попытаться, — кивнула она. По ногам сочился холод. Она нарочно не стала подводить глаза или взбивать потускневшие за день волосы — все равно ему плевать. — Одного раза будет достаточно? — вот теперь точно насмехался. Горячая обида придала решительности и толкнула к кровати, на которой он сидел. — Ты сам предложил, но не знаешь, что зачатие часто не происходит с первого раза? День подходящий, остальное как получится. Я не знаю. Я врач, а не бог. Вот так, так лучше. Лучше злиться на него, а не тлеть изнутри, представляя, как ляжет на холодную скользкую простыню. Как он нависнет над нею. Глаза Саске потускнели. Он не любил, когда шутили в его сторону. — Я понял. Раздевайся. Подземелья отапливались централизованно еще с тех пор, как были отданы под протекцию государств Альянса, но Саске любил огонь. Пламя весело трещало в реанимированном тесном камине, заливая комнату жаром и светом, но Сакуре все равно было холодно — цеплять пальцами застежки и бегунки молнии, покорно скатывать с бедер короткие тесные шорты. Озноб касался плеч и дышал в грудь, соски твердели, напрягался пресс. И вместе с тем в ней рождался почти болезненный жар. Он же смотрел. Он смотрел, и Сакура прятала от него глаза, чтобы не трястись понапрасну. Сложила одежду по-генински аккуратной стопкой на стул и услышала, как сухо вжикнула молния на рубашке. — Иди сюда, — велел он. Ватные ноги. Дрожь стелилась под кожей, затапливала до кончиков ногтей. Она подумала, что у нее ассиметричная, почти плоская грудь, и на лицо плеснуло бессильным горячим стыдом. Соски торчали почти хищно. Сакура ощутила, как по внутренней стороне бедра скользнула капля смазки. — Сразу на берегу, — отрывисто сказал Саске, когда она, обнаженная, села рядом. — Ты меня не трогаешь. Я все сделаю сам. Поняла? Под ресницами стало колко, но она только кивнула. Беспомощная улыбка коверкала губы. Его твердая гладкая грудь матово белела за расстегнутой рубашкой. Сакура сглотнула и одним движением скользнула под одеяло. Саске равнодушно потянулся к ширинке. Ладонь ушла под жесткий отворот, сжала — он чуть нахмурился, а потом расслабил мышцы лица. Задвигал в штанах медленно и теперь смотрел на нее, в район высунутого из-под одеяла голого плеча. В комнате не стало темнее, но, когда он забрался к ней под одеяло и прижал тяжелым телом к кровати, Сакуре показалось, что да. Она пискнула. — Тише, Сакура, — Саске уткнулся лбом в плечо. Мурашки хлестнули всю сразу, тугой давящий узел внизу живота точно развязался, и стало тягуче-жарко. Пальцы взметнулись к растрепанным жестким волосам, но — вспомнила, остановила себя, закусив губу. Колени покорно разъехались в стороны. Он мастурбировал себе, горячая головка члена слегка раздвигала влажные от возбуждения складки половых губ. Тяжело проехалась по клитору — Сакура застонала, и он посмотрел на нее почти удивленно. А после приподнялся, недовольно отбрасывая мешающее одеяло, и взял ее за бедра, притягивая к себе. Притерся еще, опуская вниз чернущие ресницы, мазнул по ее коже влажной от предэякулята ладонью. И толкнулся в нее резче, чем она хотела. Чем она ожидала. Два дня до прихода она тянула себя пальцами, готовилась к нему. Все равно оказалось больно — стенки натянулись на член, внутри судорожно сжалось. Саске тихо усмехнулся, замирая, и дрожь овладела Сакурой — хлынув снизу, добралась до бешено колотящегося сердца. Саске с натугой качнулся вперед, медленно выскользнул обратно. И уже увереннее двинулся по все еще тугому пути. Сакура проморгалась, выдыхая, и попыталась расслабиться. Челка занавесила ему лицо, тонкие губы сжались в твердую линию. Он не смотрел. Когда все закончилось, он сухо поблагодарил ее и ушел в ванную. Сакура лежала на кровати, внутри у нее горело. Она была как тонкая оболочка. Ноздри жалко и жадно втягивали оставшийся на коже пряный запах. Когда оцепенение спало, она потрогала себя между ног: там было мокро и слегка распухло. На пальцах осталась вязкая розоватая кровь. Сакура не стала заканчивать. Она встала и, не обращая внимания на ломающие комнату на дрожащие блики слезы, деловито стянула с матраса мятую простыню. Быстро облачилась в белье и шорты с майкой. В коридоре с ним она не пересеклась.

***

Правил было по ощущениям слишком много: не стонать, не пыхтеть, не болтать, не дышать громко и вообще лучше прикидываться трупом. Не трогать оказалось главным. На второй вечер, когда она стискивала его бока коленями, ощущая размеренные толчки в жаркой глубине, руки сами поднялись и попытались обнять крепкую шею. Саске не прекратил, но движения стали злее. Сделал вид, что не заметил, но ее тело коротко пробило электричеством. Больно. Электрические иглы пробивали сердце. Он брал Сакуру, пристроившись немного сбоку, держал уцелевшей рукой за корпус — или сдавливал ею шею. У него не вставал на Сакуру по умолчанию, на ее голое тело и прикосновения, но трогать его член, конечно, было запрещено. Саске не смотрел в глаза и, конечно, не целовал. Он вообще не присутствовал рядом. Возможно, трахался он отвратительно — она не знала, он ведь не трахался с ней. Молча уходил в коридор, в ванную, и Сакура одевалась одна в парящей, перебитой языками пламени полутьме. Пот стекал по спине и под мышками, сочился по бедрам вместе с естественной смазкой. Натертые половые губы были измазаны подсыхающей спермой. Пульсация плоти внутри и выплеск теплой влаги, моменты, когда пойманный ею взгляд уплывал в расфокусе, и подобные следы — вот во что превратилась любовь к Саске и ее мечты. Через неделю он отправился на короткую миссию. Ничего не было решено, но Сакура уже сама желала поскорее увидеть результаты их совместного дела, потому что ночи с Саске выматывали ее сильнее, чем она могла вообразить. Утром Сакура вставала на работу и с отвращением находила в зеркале бледное лицо и глубокие тени под потухшими глазами. У него тоже были такие глаза. Когда он был с ней. Ничего не было решено, и он не спросил — как, получилось? — когда вернулся, но Сакура подобно сомнамбуле, зачарованному лунатику, с наступлением полуночи понесла плещущийся жар к знакомой двери. Он впустил ее. — Сакура. Сегодня в камине не горел огонь, только небольшой светильник вновь стоял в изголовье. Он полулежал, расслабленно закинув ногу на ногу, серая рубашка с коротким рукавом не прятала его дефекта — культю с тупым широким краем, которая порой судорожно дергалась во время секса. Саске опять читал, но не письмо, а длинный свиток — ломаным углом его хвост опускался с кровати и ложился на пол. — Продолжим сегодня? Он даже не оторвал глаз от свитка. — Раздевайся и ложись. Я дочитаю. — Хорошо. Сакура забралась в постель рядом с ним, скосила глаза и только тогда увидела, как он устал. Пересохшие сероватые губы и напряженный прищур. Больно от слишком яркого света или ему пришлось во время миссии использовать свое додзюцу? По свитку бежали описания техник Инь и Ян, текли клановые формулы. Драгоценное пособие, в Академии такому не учат. Мышцы отозвались сладким теплом, когда она вытянулась под одеялом и утопила щеку в подушке. Рассматривать его было не запрещено. Было интересно — дочь или сын. Она знала: неважно кто, все равно будет чернее ночи и глубже темноты. Запах его кожи. Перец, соль, мокрый пепел. Все это был он. Вяло текли мысли, а он скользил взглядом по строчкам. Сакура следила за двигающимся зрачком и будто попала в гендзюцу. Просто усталость, ничего больше. Ее как укачало. Она заснула, окутанная запахом кожи, инея на траве и жесткой чистой простыни. Под веками пламенели ожоги от яркого ночника, обрастая деталями. Звон сошедшихся кунаев, блеск чужой чакры и бегущая от пальцев зеленая волна. Черный дым и взвивающиеся к небу языки пламени. Крепкая сильная ладонь шероховато прошлась по ее плечу, на шее сжались злые пальцы. Пробивающий грудь кулак и полные ненависти, холодные глаза. Сакура всхлипнула. Рука остановилась на животе и резко выдернула ее из тепла. Твердое колено толкнулось между ног, и она распахнула глаза. Ночник больше не горел. Саске дышал над ней, держа ее за бедро, головка вздыбленного члена жестко упиралась под лобковую кость. В почти полной темноте виднелись его глаза и смутные очертания плеч. — Саске-кун, — сорвалось сухое с губ. Она захлебнулась дыханием и попробовала податься назад. Он без усилий удержал ее на месте. Во влагалище было сухо и узко, из сна выбираться не хотелось. Саске подался вперед. Сакура застонала. Он рывком вошел в нее, и сквозь резкую боль она ощутила дрожь прижавшегося тела. — Молчи. Слова «я не хочу» остались в глотке. Сакура зло сморгнула слезы и проглотила комок. Сама же пришла. Саске задышал быстрее и начал трахать ее, долбясь членом в тесноту. Двигался как-то судорожно и коротко выдыхал. Она слышала его сердцебиение, спина терлась о простыню. Стало лучше, когда Сакура протянула руку вниз и потерла клитор подушечками пальцев. Половые губы натягивались на бешено двигающийся член, мошонка шлепала по промежности. Он дышал как больной и вел себя как больной. В темноте. В этой темноте оказалось куда больше Саске, чем было раньше, в клубящемся жаре пламени. Под пальцами стало влажно, липко. Сакура перестала сминать губы зубами и подняла руку. Его обрубок тяжело и неловко проезжался по ребрам. Она обвила его пальцами — там, где на тупую мякоть плоти натягивалась тонкая горячая кожа, — и в подставленную ладонь быстро-быстро затукало кровью. Саске отозвался рваным стоном и, кажется, закатил глаза. Она со злостью стиснула руку, и мышцы в обрубке отозвались тяжелым напряжением. От его рывками опускающегося корпуса хлестнуло почти сжигающей волной. Жар ударил в грудную клетку, лишая ее дыхания и превращая воздух в пламя. Заклубилась чакра, высекая короткие искры. Она упала на спину, рука бессильно затерялась в складках одеяла. Жар давил изнутри, а больше — на грудь, выворачивал мясом наружу. Саске всаживал в нее до хруста костей, до бешеных кругов перед глазами. В голове как взрывная печать разорвалась. Она не застала момента, когда он кончил — потерявшись в быстром стуке сердца, невыносимом жаре и изматывающей боли, кинулась в спасительную черноту.

***

— Сакура, — сказал он и дернул за нить ночника. Плеснуло мутным белым светом. Она пошевелилась, механически нащупывая под спиной скрутившиеся трусики. Накинутое поверх одеяло придавливало ее к кровати. Между ног болело, виски влажно стучали кровью. Саске сидел на кровати чуть поодаль и без выражения смотрел на нее. — Думаю, пора прекратить это. Уже должно было получиться? Губы нещадно затряслись, глаза заволокло туманом. — Я… я… — Сакура, — повторил он и еле слышно вздохнул. — Ты врач. Ответь мне. — Да, наверное, — удалось наконец, — должно. Надо немного подождать. Он хмуро кивнул. — Извини, — добавил он и посмотрел в изголовье. — За грубость. Я же говорил, что не стоит меня трогать. Он уже извинялся. Тогда, после войны. Тогда она думала — вдруг получится. Она ждала. Она простила. Она сглотнула и тоже кивнула. Горло стиснуло, слов в очередной раз не нашлось. — Я скоро пойду, — пробормотала она только, — дай мне еще пять минут. И ненавидела себя за эту проклятую вопросительную интонацию в голосе. Как же она себя ненавидела из-за него. — Хорошо, — Саске зябко передернул плечами. — Отдохни и иди. Надеюсь, у нас все получилось. Сакура прикрыла глаза и под одеялом незаметно прижала руку к низу живота — туда, где под туго перекрученным кишечником прячется маленькая сильная матка. Сакура тоже надеялась.