Школьная романтика. За годы до...

Серая городская школа с кучей лестниц, открытых кабинетов, малышни, шума и огромных окон, пускающих свет в жизнь школьников, отдавала шаги гулким стоном серых одинаковых стен. Сейчас детей в школе мало, для учёбы рано, да и те кто есть – старшеклассники, собирающиеся до учёбы, чтобы поиграть в игры, кто на телефоне, а кто и в настольные. А ещё рано в школу всегда приходят те, кому дома делать нечего – городские ранние пташки или те, кто живёт через дорогу. Помигивающий свет, похожий на свет в ночной операционной, горит только в нескольких кабинетах. В некоторых нет света, зато есть люди – скрытные тихони из старшеклассников, которые никого тревожить своим присутствием не хотят. Все учителя на ногах часов с семи. Они расхаживают по коридорам или пьют чай в шестнадцатом кабинете – там всегда собирались учителя. По лестнице на третий этаж поднялся мальчишка, которому ещё спать да спать – он только и всего-то в шестом классе, на спине у него тёмно-синий рюкзак со светоотражающими наклейками, да вот только пустой – учиться он не любил, да и в школу ходил, только чтоб отвязались. На одном плече висит ещё и гитара, он, видимо, играет. Мальчишка этот с хулиганистым лицом, с синяком под глазом и со ссадинами на лице. Он много дерётся. Мальчишку этого, хулигана из шестого класса, Серёжей зовут. Пацан садится на парту, и, завязав красную бандану, собирает длинные волосы в хвост. Аккорды разносятся по ближайшим коридорам, захватывая слух каждого, кто их услышит. Он играет часами, непрерывно, пока свет не начинает пробиваться над верхними этажами небоскрёбов и не освещает весь кабинет ярким жёлтым. Свет переливается на светлых волосах, лезет в глаза, даёт всем предметам чёткие очертания. Бетонные серые джунгли наталкивают на сюжеты для его побренькиваний. Серёже только двенадцать, и уже семь лет, как он учится играть на гитаре и отращивает волосы. За эти семь лет оба пункта он выполнил – волосы у него почти до лопаток, а на гитаре он ещё и зарабатывает на пыльных станциях метро или перронах, где иногда проходят богатые люди, где провожают своих сыновей и внуков бабушки, где, горько рыдая, провожают родителей на тёплый плодородный юг дети, где старшеклассники толпой срываются в другие города. Зарабатывать там ему удаётся – сердобольные люди находятся, бросают ему десятки, а то и полтинники. Он возвращается домой, уставший и грязный, он сам покупает себе еду – родителям на него как-то плевать. Жечь костёр и готовить рыбу, которую сам выудил, его ещё в семь научили друзья-старшеклассники. Он с детства был сильным, часто помогал отцу с работой во дворе, когда они жили в посёлке. С переездом в Москву всё изменилось – ни реки тебе, ни кострища, ни поесть травы нормально. Ни леса, ни поля, где можно было ягод малины да черёмухи раздобыть. Здесь только пыльные в сентябре, сырые в октябре, замороженные от ноября до февраля и поплывшие весной улицы, летом доставляющие счастье прогулками и пыльными закоулками, где обычно и ошивался Серёжа. Руки устают от гитары, и он кладёт её в шкафчик, свой собственный, какой был у каждого ученика в лаборантской их кабинета. В лаборантскую входит Игорь Васильевич – классный руководитель Серёжи. -Ой, Серёж, ты чего так рано? Опять на своём инструменте играл? – добро ухмыляется ему старичок. У Игоря Васильевича густая седая борода, лысая голова, бакенбарды. Ходит он всегда в строгом костюме, поношенном и истёртом, но зато раритетном – такие уже давно не производят. Лакированные туфли и круглые очки завершают образ интеллигентного и доброго старичка, складывающийся в голове с первого взгляда. Отношения у них с Серёжей сразу сложились хорошие – с четвёртого класса, когда он стал заменять Александру Марковну, и вплоть до сегодняшнего дня. Игорь Васильевич помогал ему учиться, готовил к входным экзаменам, в общем, достаточно тепло относился к Серёже. В прочем, как и ко всем ученикам шестого класса, которые уважительно вели себя по отношению к нему. -Как всегда, в точку, - отвечает ему мальчик, - Вы же знаете, мы – не разлей вода, - Серёжа немного застенчиво смотрит в зелёные-зелёные глаза высокого мужчины. Несмотря на преклонный возраст – целых семьдесят лет! – их классный руководитель был крепким и сильным, а заодно и вселюбимым. Его старые, но смешные шутки, которые он вставлял всегда в тему, разряжали атмосферу напряга в классе и собирали тысячи поклонников. Он много разговаривал на уроках, хорошо объяснял – в общем, учителем был отменным, а собеседником – ещё более. Уроки шли своим ходом, физика – любимый предмет Серёжи, была нескучной и интересной. После третьего урока, когда все шли в столовую, Серёжа стоял в проходе возле лестничной площадки и не впускал тех, кто младше пятого класса – такое дежурство у них было каждый день. Бог знает, кто выдумал это дежурство, но, по словам учителей, старшеклассники в прошлом году до полусмерти избили ученика третьего класса. И тот же Бог только и знает, что это был за прекрасный мальчишка, которого Серёжа увидел, бегущего наверх по высоким ступеням. Крохотный ангелок. Его бледная кожа пахла сентябрьским солнцем и листопадом. Вместо рубашки у него был длинный халат, как казалось из-за маленького ростика. Рукава задраны к локтям, ручонки худые-худые. Мальчишка с растрёпанными волосами, бледной кожей, огромными амбициями, слишком большой в сравнении с телом головой, и глазами. Огромными тёмными глазами, с мечтой в глубине, и глядящими на Серёжу ангельски милым взглядом. Тёмные, как кусочек бездны, бесконечные и глубокие, как и у всех маленьких детей, огромные на фоне маленького лица, глаза, с длинными, как у девочки, ресницами. Он настороженно глядел на громилу Серёжу в красной бандане. Он вжимал большую голову в узенькие плечи, и дрожащим голосом что-то шептал. Серёжа не слушал. Он только смотрел. Этот крохотный ангелок влюблял с первого взгляда, и Серёжа знал, что если он сейчас сбежит, ему никогда не найти мальчонку в невероятной бездне среднеобразовательной школы номер тридцать шесть. А Серёжа и не знал, что такие дети существуют. Такие невероятно невинные, маленькие белые овечки. Он не знал, почему ему хотелось потрепать мальчишку по тёмным густым волосам, взъерошенным во все стороны. -Ты куда, мальчик? Там же тебя зашибут! – с заботой говорит ему Серёжа. -Я… Я в компьютерный класс, - робко шепчет мальчик, донося ангельски чистый голосок до ушей Серёжи. -Проводить тебя? Зашибут ведь! – настаивает Серёжа на версии «зашибут». -Ладно… - снова робко шепчет мальчишка, и румянец разливается по его щекам. Серёжа держит крохотную горячую ручку в своём кулаке, боясь покалечить, сломать, вывихнуть руку крохотному ангелку, затоптать мальчишку. Компьютерный класс в их школе находится в самом конце коридора третьего этажа. В это место осмеливаются войти немногие, здесь царят банды старшеклассников, постоянно пахнет перегаром и сигаретами. Такому ангелку, как этот, тут не место. -Как зовут-то тебя хоть? – глядя на мальчика сквозь завесу темноты, спрашивает Серёжа. -Меня? Я Ваня… Тихонов, - тихо проговаривает мальчик, - А тебя? -Я Серёжа. Майский Сергей, - улыбается ему в ответ хулиган.. -А в классе ты в каком? Я вот – в третьем, - мальчишка лучезарно улыбается. Широкая улыбка, просто огромная, большой рот, белёсые тонкие губки. Глаза – кусочки тёмной материи, привезённой из космоса внеземными существами. Кажется, он разговорился и ему не хочется оставлять разговор. -В шестом. Иди, малыш, - Серёже не по себе. Он смотрит на крохотного ангелка, глядящего добрым и наивным, но слишком взрослым взглядом, и понимает, что если отпустит его сейчас, ему в жизни не встретить его второй раз. Поэтому хулиган дёргается и хватает мальчика за плечо возле самой двери компьютерного класса. Он судорожно держит мальчишку и задирает рукав джемпера. Взгляду открываются браслеты – десятки и сотни, если не тысячи, натянутые от запястья и до плеча. Красные, черные, фиолетовые, радужные феньки, но особенно притягивает глаза конфетно-красная, именно такими помнил Серёжа самые вкусные конфеты. Она поблёскивает крошечными стекляшками, посаженными на клей. Браслеты Серёжа копит давно – у него целая коллекция ниточных, резиновых, пластиковых, тряпичных, лесковых блестящих браслетиков, которые он носит изо дня в день. Тёмные глаза мальчишки вновь опускаются на конфетную феньку, а потом проникают в глаза Серёжи, - Держи, малыш, - Серёжа быстро развязывает тугой узел на блестящем браслете, сплетённом из шнурка и шерстяных ниток и уже довольно потрёпанном за годы жизни, и протягивает мальчишке. Недоуменный взгляд смотрит на неё, а потом лучезарная улыбка озаряет лицо. Мальчишка кладёт феньку в карман, а сам роется в другом. -Это тебе, - шепчет он нежным голоском, цепляя два значка на шерстяной джемпер, привстав на носки лаковых туфель, чтобы достать до груди громилы. Чуть не расплакавшись, Серёжа улыбается и широкими шагами уходит, пусть и понимает, что эти значки останутся единственным напоминанием об ангеле во плоти – крохотном третьекласснике с растрёпанными волосами и кусочками тёмной материи вместо глаз. Это была их первая встреча, после которой Серёжа стал боготворить школу. После которой стал ангелов сравнивать с конфетами – теми самыми, которые лежали в стеклянной вазочке на подоконнике, когда он был ещё совсем ребёнком. В серые будни, когда люди по лужам шли на работу, он мог, закутавшись в одеяло, сесть на подоконник и постукивать пальцами по прохладному стеклу в деревянной раме, глядя, как недовольные люди шлёпают по лужам. И именно из тех моментов он помнит красные фантики шоколадных конфет – пусть и смутно. Зато он отлично помнит запах мокрой улицы, когда отец заходил домой, отряхиваясь, и принимался таскать его на руках. И отлично помнит, как стеклянная вазочка с шоколадными конфетами в блестящих красных фантиках, звякнув своё последнее слово, вдребезги разбилась о пол вместе с ребячьим сердцем. Серёжа плохо помнит, что он тогда наговорил родителям и как оказался в другом конце города без трамваев и автобусов. Он шёл в тапках по городу, промокая и жалобно глядя на прохожих. Продрогший, уставший, грязный и голодный, он с трудом нашёл дом родственников, адрес которого плохо знал. Отправился домой он грустным. Месяц прошёл с того момента, как они виделись с мальчишкой. В шумной столовой всегда было много людей, за что Серёжа её и не любил. Но сегодня он отправился туда, в надежде повстречать того самого мальчишку-ангелка Ваню. Мальчика, что пах сентябрьским листопадом и солнцем. Столовая в их школе огромная – три кухонных стола, на которые выставляют еду для питающихся горячим, протягиваются вдоль всего зала. Есть столики для тех, кто купил еду или пришёл со своей – но туда лучше не садиться. Грязные ободранные стулья, грязные столы… Фу. И есть ещё одно местечко, всегда захваченное младшими ребятишками и оккупируемое ими каждую большую перемену – ларёк с перекусами. Попкорн, конфеты, чипсы, чай, газировка. Гитара за спиной задевала людей, приходилось оборачиваться, придерживать её. Как тут много людей! Где-то вблизи Серёжа почувствовал запах солнца и сентябрьского листопада, в глазах мелькнул ярко-красный конфетный цвет. За столиком для младшеньких мелькнули растрёпанные волосы и длинная рубашка – да это же он! Широкие шаги, сбивающие всех с пути, привели его к столику. За ним он увидел его – беззащитного и беспомощного, одного среди толпы затравщиков. -Ха, козявка! – пискнул один. -Ботан, мелочь! – один из старшеклассников плюнул под ноги Ване, толкнул в грудь и ударил, отчего крохотный беспомощный мальчишка свалился на пол в бессилии и закусил губу. Изо рта полилась кровь и он сплюнул – среди кровавых слюней обнаружился молочный зуб. Мальчишка был на грани. Огромная рука прошла сквозь толпу, подняла его за спину и взяла за тонкую горячую ручку. -Вань, Ванечка, встань же! – шептал тихий грубый голос, а глаза шмыгали по столовой, не упуская обидчиков из виду. Вторая сильная рука, та, что в феньках, приподняла и помогла встать. Слабость ощущалась ещё сильнее прежнего. -Спасибо, - шепнул ангельский голосок. Мальчик получил от Серёжи просьбу посидеть тут и никуда не уходить. Сам хулиган с гитарой за плечом побежал за старшеклассниками, обижавшими минуту назад ангелка. Догнав их, он притаился в толпе. Громкие их шаги вели в раздевалку, где меж третьим и четвёртым уроком было пусто. Он воровато шмыгнул за ними, тихо нашёптывая себе речи о ненависти. Один из них, которого Булыгой все звали, обернулся. Его озлобленные глаза глядели прямо в лицо шестикласснику. Первый сокрушительный удар пришёлся Серёже в нос. Было не больно, это только подзадоривало подраться. Какой-то жест в сторону тех двоих – и они отошли. Восьмиклассник был вдвое больше и сильнее Майского, но месть за любимого человека не давала покоя – душа дрожала от злости. Вдруг, удары повалились на старшого градом, стеной. Он не успевал оглянуться в сторону, с которой летел кулак, как удар в висок или в скулу приходился уже с другой. Ещё один жест – те двое подошли и вступили в схватку. Один против троих, шестиклассник против восьмиклассников, он вышел из боя непревзойдённым победителем, хлопнув железной дверью раздевалки, как когда-то хлопнул дверью дома отец, уходя насовсем. Восьмиклассники опомнились только тогда, когда, зло глянув на них, Серёжа вышел из раздевалки. -Серёжа! – пискнул Ваня, прижимаясь к шестикласснику всем крохотным и дрожащим тельцем прижимаясь к Серёже. Улыбка застилала ему взгляд. Серёжа присел, и, ловким движением сняв ещё один браслетик, завязал его на худой ручонке. Эта фенька блестела на белой ручке яркой полосой света, напоминающей луч заходящего солнца, вдруг упавший на руку обжигающим теплом. Тот же, покраснев, протянул Серёже радужный значок. Крохотная ручка пристегнула его булавочкой к тёмно-синему джемперу. -Пошли, поедим, - Майский вынул из кармана несколько мелких купюр. Горячее рыжее солнце, какое бывает только в мае, освещало сухонькую скамеечку возле прогретой кирпичной стены школы. Между ребятами стоял поднос. Ваня пил сок и ел горячие пирожки, а Серёжа любовался им и не мог налюбоваться. Две феньки, подаренные Серёжей, выглядывали из-под рукава длинной белой рубашки. Глаза, темнее Материи, мечтательно вглядывались в деревья, стоящие вдалеке. Серёжа взял чай и отхлебнул из пластикового стакана. -Мама говорила, что давно-давно здесь жили изумрудные, сапфировые и рубиновые птицы, они селились на хрустальных деревьях с малахитовой листвой и вили там жемчужные гнёзда, сверкающие по ночам. А сами птицы эти были маленькие-маленькие, и с глазами чёрного угля, - тихо проговорил мальчишка. -Да, а люди истребили их, из деревьев сделали бусы да серьги, из их гнёзд – колье, а самих птиц на выставки продали. Тогда Бог ближе был, души – добрее, а животные – красивее и лучше, - продолжил Серёжа. Так неприсущая хулиганам нежность всплывала в глубине души при виде безобидного ангелка, - И у людей крылья были. Люди были добрыми, почитали природу и умели летать. У злых были прозрачные крылья или из чёрных перьев. А вот у таких, как ты – были белые перистые крылья, которые красиво разгибались и не ломались. -А у таких, как ты? – доверчиво спросил мальчишка. -А у таких, как я… У них были острые красные крылья, быстро носившие по свету, помогая искать лучшую жизнь. Такие крылья были бродяжьими, уносили из дома далеко-далеко и насовсем… - Серёжа умолк. На несколько секунд в воздухе повисла тишина. Прервана она была шуршанием ткани и звоном железа. На джемпер добавился ещё один значок – синий, как сапфир, с белым кругом и с надписью… В английском он не разбирался, поэтому просто потрепал большой грубой рукой мальчишку по голове, - Мы засиделись, иди-ка домой… А я с тобой. Через год мальчишка-ангелок уезжает из школы, обещая вернуться – его отец, военный, должен ненадолго переехать. Напоследок он глядел Серёже в глаза, влюблённые до дна, и улыбался. А ещё он подарил Майскому значок – красный, как фенька та, с надписью на английском, знакомой каждому. «Love». Казалось, он никогда не забудет этот взгляд и прикосновение нежных ручонок, нет, он пообещал не забыть. Позже, лёжа под грязным сальным одеялом, он вспомнит это обещание и заплачет – заплачет первый раз в жизни, горько и скучающе, и глянет в потолок, а потом заснёт. Ему приснятся конфеты в красных фантиках, заваливающие весь свет. А потом ему приснился мальчишка. Ангелом он спустился на землю с корзиной красных конфет и в венке из можжевельника, украшенном васильком возле уха. В своём белом полупрозрачном одеянии он ходил по земле, держа Серёжу за руку… А потом они оказались на ржаном поле, где везде-везде были васильки. Ванятка брал в руки колоски и сплетал их тоненькими пальчиками в венки, а потом целовал. И тогда венки превращались в светящиеся круглые пласты тепла. Серёжа брал своими грубыми руками колоски, а Ванечка учил плести венки, потом целовал и они тоже становились пластами тепла. Ваня вставал на четвереньки и «бодал» его большой головой в колено. Они «блинали» пласты тепла в небо, и они светили разноцветными огнями и катались медными кругами по широкому голубеющему небу. Ваня чисто и лучезарно улыбался, отчего Серёжа буквально взлетал. И Ваня подарил ему крылья – сияющие, ангельские, из перьев, и они вместе полетели в небо, где их крылья сверкали миллионами бенгальских огней…. А потом Серёжа проснулся. В глаза бил свет, а в зрачках мелькали разноцветные огни и катались медные круги. Следующие четыре года пролетели незаметно, со скоростью быстроходных электричек, а когда Серёжа опомнился, он оказался в десятом классе, хотя даже не собирался идти туда, а хотел выпуститься после девятого. Но надежда на возвращение Ванюши росла в его сердце с каждым годом. И вот, в толпе нарядных учеников на линейке первого сентября, он заметил среди семиклассников параллели «А» растерянного худого мальчишку с ангельским личиком. Да это же Ваня! В руках у него был букет фиолетовых хризантем, закрывающих ему лицо. Он казался напуганным или даже запуганным. Серёжа тут же вырвался из своего класса и сорвался с места. Он не помнил, как добрался до мальчишки, что сказал ему, но отлично помнил, как на пиджаке оказались значки и как на его шее сцепились тонкие горячие ручки. Несмотря на возраст, он был маленьким и хрупким. Большая до сих пор голова с бледной кожей, пахнущей сентябрьским листопадом и солнцем, прижималась к груди громилы – он ведь меньше его и ниже. -Смотаемся в подсобку, Вань? – тихо и недоверчиво спрашивает Серёжа и носом касается его лба. Вокруг пахнет ещё не ушедшим восвояси летом, и поэтому стоять около школы в ожидании окончания линейки не хочется – от слова совсем. Волосы он сегодня расплёл, потому что заплетаться было уже поздно. Жил парень не рядом, даже далеко, и любил погулять – а до школы топать было минут тридцать. -А давай, - тихо отвечает неожиданным для Серёжи словом Ваня и утыкается носом в чужую шею. В тёмной подсобке сильно пахнет плесенью и мышиным ядом. Вокруг стоят швабры и лежат половые тряпки. Низкий потолок заставляет Серёжу наклониться. С потолка спускается на нитке паучок, отчего глаза Вани округляются. -Вань, а ты можешь сказать?.. – неуверенно спрашивает Серёжа и вмиг затихает. -Что такое, Серёж? -Я тебе нравлюсь? Лично я и лично тебе, и всё, что произошло в подсобке – остаётся в подсобке, - немного виноватая улыбка появилась на его лице, а тёплая рука легла на спину. -Ну… Конечно, Серёжа! Да я по тебе четыре года скучал, не понимал, что делать без тебя буду, - шепчет ему Ваня и тихо, будто опасаясь, притрагивается одной рукой к груди Серёжи, а второй к волосам. Жара стоит невероятная, и в подсобке ребятам очень скоро становится неудобно. Но бросать укромное местечко они не собирались, и к тому же в стене нашлась маленькая форточка для проветривания от ядов. После окончания линейки ребята радостные идут по домам, и Ваня сплетает пальцы с Серёжиными замочком, чтобы тот не улетел и не исчез никуда. А тому и исчезать не надо – слишком он любит мальчика-ангелка. -Ха, голубые! – раздаётся знакомый голос из-за угла . Ваня глядит недоумевающим взглядом, а Серёжа только зубы сильнее стискивает. Сидя у Вани дома и попивая чай с конфетами в красных обёртках, мальчишки думают над словами первокурсника, который несколько лет назад был восьмиклассником, из боя с которым Майский вышел победителем. Ваня прижал свою большую голову к окну, холодящему затылок. Ноги повисали безжизненными лианами с подоконника, уставшие от часа стояния на одном месте. Глубокий вздох ангелка заставляет Серёжу выйти из раздумий. -Серёжа, ведь и ты меня любишь, - шепчет он, прижимаясь к широкой груди, - Поцелуешь меня? – Ваня приоткрыл губы, ставшие немного более пухлыми за те четыре года, что они не виделись. Тёмные глаза глядели теперь не тёмными безднами, а выделялись на бледном лице карими листиками осин, похожими на какао. В ответ Серёжа не проронил ни слова, он понимал, что говорить что-то бессмысленно, что взгляд и действия говорят больше. Серёжа прижимает его к себе, утягивая в любовный водоворот и целуя с чувством, любовью и скукой, которую испытал за его отсутствие. Ваня неумело действует в ответ, кладёт руки на печи, а потом отрывается. Поцелуи в плечи от Серёжи больше похожи на покусывания, но невероятно будоражат. -Я тебя люблю. -Я тоже, - тихий голос отдаётся в совершенно пустой квартире мелким эхом. Серёжа пьянеет без вина от его улыбки, его голоса, прикосновений и от поцелуев. Они оба пьяны, но вовсе не от алкоголя, который пить запрещено пока обоим. Они пьяны от юности, свежего воздуха, свободы и любви. Свежий воздух порывами застилает комнату, возле окна которой сидят две фигуры. Они пьяны от ощущения друг друга, кого-то надёжного и тёплого рядом. От ощущения чужого тела одновременно хорошо и судорожно страшно, но приятно до невозможности. Сквозь оконные рамы проникает свет, потом он уходит, скрывается за далёкими верхушками вековых деревьев. И никто снаружи не подозревает, что комната на верхнем этаже полна любви и молодости. Почти тридцать лет, как они всместе, и как покоряют всё новые и новые вершины этой непростой жизни, и уже почти тридцать лет, как они - бок о бок, вечно пьяные от свободы и безграничной любви.