Комбинация

      — Чимин, ты там идёшь? Усман ждёт!       — Секунду, Жю…       — Живее! Что для тебя значит одна секунда?!       Но Чимин наверняка знал, что для него незначительная секунда была целой вечностью, но почему-то временные измерения искажались в чудесной фантасмагории парижской ночи, в которую он окунулся с головой, но никак не мог выплыть.       В руках он пересчитывал центы, случайно завалявшиеся после пропущенных бокальчиков розé на террасе с его pote Жюльеном, который чудесном образом обошёл все гей-клубы (по его словам!) Северной Америки и приехал всего лишь с этими треклятыми центами.       Если никель — это пять пенни, дайм — это два никеля, квотер — это два дайма и никель, а доллар — это четыре квотера, или сто пенни, или десять даймов, или двадцать никелей в сумме, то сколько (а главнее — какие комбинации!) нужно, чтобы составить себя без остатка и сдачи? Сдачи никому не надо. А сколько будет стоить человек с приятной для вас дистанцией отношений?       «И я о том же».       Ответил ли Чимин на два вопроса сразу — остаётся загадкой.       Сужающееся небо без единой звезды душило Чимина мертвой хваткой, выжимая из его раздраженных глаз слезы, как из лимона тот самый сок, сводящий скулы и щекочущий маленький язычок. Но этого не хватало — он душил себя сигаретами. Курить он начал недавно. Это было похоже на баловство, чем на злую бунтарскую манеру, которая помогала сопереживать его стоическому спокойствию, которое он выработал после мало печального расставания с очередной свободолюбивой француженкой.       Желание быть живым и чувствовать каждый разрывающий грудь кашель после резкой затяжки в первое время. Курить-перерыв-курить-кашель-перерыв-курить-перерыв-кашель. На большом балконе шестого района это ощущалось как в тех кино, после просмотра которого Чимин себе точно говорил: «Я никогда таким не стану».       Стал ли таким? Нет. Растворился ли он в дыму от самокрутки «Fumer tue», слился ли с бледностью парижских фасадов, посинел ли он в тон крыши своей крошечной масандры?       Никогда не лезьте к французам, к этим потокам майской революции, к этому острову проклятых на Сите, к этим слезам бедняков, вытеснившим Сену. Будьте одинокими всегда. Везде. Так он следовал своему пути, бежал по нему, едва касаясь земли носком старых сандалий, идя за вихрем его добровольной печали, закружившей его бдительность к другому миру, которому он точно не принадлежал.       Здесь, в Париже, в городе вечно молодых стариков и бесконечно умирающих молодых, записанных на дешевых кассетах для подвальных подростков и играющих с зажатым повтором «агония», он был совсем недавно и всё же очень давно. Он переехал из простого Пусана после окончания школы, чтобы поступить в истерзанное поколениями студентов сердце Франции.       В Пусане всегда всё было просто: проще говорить «никогда не» в родной кровати на болезненные расставания, на общение с раздражающими людьми, на крошечные студии, на низкосортные самокрутки «Fumer tue».       Сейчас же ему стало по-своему сложно общаться на балконе с друзьями Жюльена, обсуждать новые забастовки на окраине восемнадцатого района, отказываться от партийного билета в ряды молодых коммунистов Франции и просто убегать от не тех людей из не того места.       Он по-глупому смотрел вверх и улыбался куда-то в стеклянную пустоту. Небесная красота начиналась ночью. Именно то небо, всепоглощающее и сказочное, звездное и волшебное, которое ему так редко удавалось увидеть сквозь тела бывших, сквозь столбов-стопок конспектов на кривом французском, сквозь бюрократический ад иностранца, сквозь марихуанный дурман и сквозь свою же спесь. Истинно, оно было прекрасно именно вкрадчивым вечером. Даже если ты где-то был далеко от своего родного дома, тебя всегда обнимало и успокаивало именно небо, одно единственное небо над головой. Едва осязаемые бабочки эмоций и сигареты, ловко переполнявшие Чимина хорошим настроением, мечты, размывавшие улицы в контрастные боке, составляли неотточенную фреску редкого момента, который так редко случался с ним.       — …ага, всё же туда записались и Клеман, и Роман, и Чонгук, и Марьон…       Тут же Чимину показалось, что гротеск разразился издевательским громом.       — Что, какой-такой Чонгук?       Но никто из присутствующих не говорил по-корейски.       Усман иронично ответил на его фразу по-арабски, и все предательски почесали своё эго в своей особой манере.       — Это что было, очередной прованский диалект?       Чимина только что озарило, что он сейчас сказал. Точнее, как он это сказал.       Казалось, что эта особая форма насмешки передавалась из уст в уста от древних галлов современным парижанам, тех жалких выходцев из руральной Франции, покусившихся на лучшую жизнь после сокрушающей революции.       У Чимина внезапно похолодели ладони и сердце. Он сразу вышел из балкона, не задавая глупых вопросов, и просто переместился в угол поспокойнее, где он мог поговорить на родном языке с одной-единственной родственной душой.       «И это что, мой мозг уже путает латиницу с чамо?! Вот что такое быть иностранцем, да?»       Лёгкое безумие, граничащее с плясками светодиодной лампы и некоторой досадой, окончательно испортила дух вечеринки, которой даже первоначально не было.       Его пиво стало немножечко солёным – даже солёнее, чем бретонское.       Немножко хмыкнув носом, Чимин запрятал за ухо выбившуюся прядь.       «Чувак, эта вечеринка отстой. Я, блядь, ненавижу этих людей».        Каждый раз, когда Чимин слышал закамерный смех от очередной шутки на чуждом ему языке, он сжимал пластиковый стаканчик с остатками дешёвого студенческого пива на донышке.       Много хохота. Всем было безудержно весело: дежурно ли, искренне ли, — ему хотелось это знать меньше всего на отшибе этого треклятого района, орошенного свежим весенним дождём, в котором он чувствовал себя не как рыба в воде, а как водоросли в сетке.       Какой-то пронизывающий холод — не от ветра перемен ли? — заставлял его неестественно скукожиться, а одиночество пожирало его плоть до костей, почти что их обгладывая.       После неаккуратно брошенных слов: «А Чимин совсем душнила!» — он смял многострадальный стаканчик и в сердцах откинул его на пол. На вышитом люриксом ковре расползалось светло-коричневое пятно.       — Блядь, как я ненавижу этих людей, — громко выругался он.       — Я тоже.       От услышанного он отпрянул и едва ли не свалился с корточек. Если бы его испуг был бы сложным и ядовитым блюдом, он было бы приправлено грандиозным сюрпризом, который ты ждёшь на свой день рождения.       — Ты говоришь по-корейски?       — Ага, есть такое, — робко ответил его новый собеседник и застенчиво улыбнулся краешком губ.       Перед ним стояла высокая фигура корейца: совсем недвижимая, статичная, словно окаменевшая статуя от взгляда Чимина-горгоны. Тот совсем язык проглотил: ему казалось, что таких очевидностей быть не должно. По крайней мере, с ним.       Окаменевшая статуя полукорпусом поклонилась:       — Позволь представиться: меня зовут Чонгук и, похоже, я — твой донсен.       Он действительно был самым что ни на есть настоящим донсеном. Его по-детски светящееся под яркими люстрами лицо не переставало складываться в одну большую, но по-своему скромную улыбку.       —Чимин.       Опешивший юноша перевёл взгляд с пёстрой шлюмки солнца на протянутую жилистую руку. Он пожал ладонь в ответ и, благодаря Чонгуку, смог подняться. Его слегка качало и подташнивало от перепитого алкоголя, но продолжал держаться на плаву как будто его до этого ни разу не задели.       На этом празднике метафизической смерти Чонгук сначала был своим, а потом уже совсем незнакомцем. У Чимина было много чего ему сказать, но он потерял не только дар речи, но и дар настраивать общение и задавать разговору нужный лад.       — И долго ты тут живёшь? Я, вот, ранее учился в Тулузе, но переехал в Париж. Новая лаборатория, больше крутых коллег, больше…       — Одиночества, — на выдохе перебил его Чимин.       — Тебе тут настолько одиноко?       Полные губы Чимина сжались в крошечное розовое пятнышко на озадаченном лице, выпачканном в голубом мерцании диско-шара. Решив, что его грусть уж слишком разгулялась в его душе, Чимин тряхнул головой, кое-как отбрасывая наваждение. Он взял с пола богом забытую бутылку пиву и не брезгуя отпил немного, дабы избавиться от неприятного послевкусия от разговора с французами.       — Да, тут красиво, не спорю, но так иногда хочется просто в пятницу вечером пойти поесть не мясо по-бургундски, а хряпнуть большую такую порцию кимчи, затем всё это красиво шлифануть миллиардом стопок соджу, затем просто задорно от души посмеяться от шуток на родном языке.       — Не подбирая слов, не стараясь уловить мысль, чужеродную для твоего восприятия только потому, что это не твоя культура…       — И затем вечером пройтись по портам Пусана!       — О, ты говоришь на пусанском диалекте?       — Естественно! Аж захотелось поваляться где-то посередине Ончхонджана…       Так они вдвоём забились в том же самом углу поплотнее, уже живо перечисляя всех знакомых, знакомых знакомых, общих родственников по четвёртому колену, учителей со своей старшей школы. У Чонгука уже болел живот: и от дешёвой бурды, которая вливалась в него в самом начале вечера без остановки, и от дикого хохота. Он то и делал, что дотрагивался до щёк, попутно шипя от сводящей боли в скулах.       Чимин взял ответственность за развлекательную часть беседы: то какие-то смешные случаи, произошедшие за последний год в Париже, то перечислял свои несчастные пересдачи, которые яростно прогуливал на протестах «Жёлтых жилетов», то про отравление в тихой французской деревушке, где до ближайшей больницы можно было по-хорошему доехать за тридцать минут.       — Они бы не поняли, — всё время вторил Чонгук, одновременно поедая завалявшиеся в кармане орешки.       И действительно, они бы точно этого не поняли. Кажется, для Чимина открылась тайна совершенно простой истины, которую он то ли обходил стороной, то ли пропивал на посиделках. Они бы точно не поняли, каково это, когда твой мозг сначала привыкает спрашивать у хороших приятелей, поели ли они, а затем, когда происходит ментальная революция, извилинам приходится напрягаться при приветственном вопросе: «Ты сегодня дунул?»       — Кстати говоря, ты сегодня поел?       — Едва ли, растягиваю пачку хлопьев с «Каррфура» уже четыре дня.       — Не хотел бы ты, — Чимин заговорщицки нагнулся к уху Чонгука, — сбежать отсюда, перекусить в ресторанчик там-сям?       — Да ты чего, хён?!       — Никаких но!       — И куда же?       — Судя по разговору, в корейский.       Они перебросились улыбками, из которых счастье лилось рекой, а то и бушующим Тихим океаном.       Уговорить было нетрудно.       Заспанный Люксембургский сад совершенно стих.       Чонгук совершенно не мог сдержать слёз от жестикуляций старшего. Чимин и сам уже захлёбывался от своих же собственных шуток и тайных тычков в бок: он опытным путём доказал, что не надо делать никаких тестов ДНК, чтобы доказать, что на лавочке напротив сидели истинные парижане.       Парочка напротив лишь некультурно прокомментировала что-то про поедание собак и демонстративно ушла, цокая винтажными каблуками Céline, купленных на ретро-сейле.       — Ты знаешь, мне так всё это нравится.       — Всё — это что? — Чимин сморщил лоб, вылупливая глаза. — Тебе нравится, что люди серьёзно думают, что мы едим собачий суп по вечерам пятницы?       — И это тоже.       Простое сидение среди вечно недовольных особ уже начало конкретно leur casser les couilles, и ночь проглотила лавочку, на которой остались опустевшие коробочки.       Было тише самой ночи, которая не могла молчать по своей натуре, но всегда была способна слушать откровенности ее неспящих подопечных. Мастерица-природа вышила на черной канве еще миллиард люриксных звезд и обрисовала каждый запах прохладной свежести, гладила своей кистью кожу и сама целовала руки. Нежнее ночного вечерка угасающего августа не существовало ничего и никого.       Вода ткала сапфировое полотно с пёстрыми вкраплениями из корабликов, отправившись в далёкий путь по глади люксембурского фонтана.       — А что это?       — Фонтан. — Пожал плечами старший, разглядывая разбродившиеся баркасы, которым так и было не суждено стать парусами.       — Мне эти кораблики кое о чём напомнили… Интересно, а в него можно бросать монетки?       Чимин уже тут полез в карман. Он достал из кармана завалявшиеся американские монетки и тут же вручил несколько Чонгуку. Тот вежливо отказался.       — У меня есть кое-что получше. — Крупная рука протянула горстку монет. — Желание не сбудется, если оно зиждется на чужом, а это наше, родное. Чимин тут же узнал их номинал и до боли родной кобуксон.       — Вот ты о чём! Хорошо, давай тогда кинем воны!       — Но только… А сколько кинем?       — По одной же кидают обычно. — Он озадаченно заложил рыжую прядь за ухо.       — Важнее же ком-би-на-ци-я! — разбил на слоги вдохновлённый Чонгук, словно то дитя, которое ни разу не делало что-то очень культурно значимое, популярное среди других, но так и не познанное дитём-маугли. — Держи вот три монеты по 10 вон. 30 — на удачу.       «Вот какая должна быть идеальная комбинация, оказывается».       Под фасадами, горящими синим огнём Аида, Чонгук развернулся спиной к фонтану, заставив тем самым замереть Чимина, затерявшегося в кучке черновых мыслей, ища то ли подвоха, то ли удачу.       Да и Чонгук проникнулся его настроением, потому что он изучил его целиком и полностью в том смысле, который приводит к тому эпицентру того самого безумия, покорно ждущего освобождения.       Чимин присоединился к младшему. Он прикрыл глаза и просто слушал песню своей головы, в которой плавали корабли-черепахи, и блаженно улыбнулся светящейся пустоте. Даже через прикрытые веки люксембурский дворец ослеплял его своей красотой.       «Как интересно: моё желание сбылось до подброшенной монеты. Я хочу… А что же я хочу? Пусть эта монета будет моим одиночеством, которое я сейчас утоплю. Я желаю, чтобы было много подобных вечеров. Да пусть будет так».       Воны плюхнулись об поверхность воды.       Чимин не выплыл из этой фантасмагории, как те монеты, но ему нравилось плыть по своему течению.       — Отличная работа! — скандировал Чонгук и крепко пожал тому руку. — Как же всё же здорово быть среди своих!       Чимин искренне понадеялся, что монеты из его страны действительно принесут ему удачу. Может быть, они уже это и сделали в кармане Чонгука.       Одна мускулистая рука, запястье которой пересекала вздувшаяся синюшная вена, в тисках сжимала другую. Чимин мимолётно обрисовывал безмолвную улыбку на дрожащих губах, и на мине Чонгука не остаётся ни следа от невинности.