Бабочки

Махаон, трепеща легкими крылышками, садится на его щёку и щекочет кожу лапками. Пятый тяжело вздыхает и закатывает глаза. Бабочка сидит спокойно, не боясь его вовсе, и невозмутимо складывает-раскладывает черно-желтые крылья, будто нарочно задевая ресницы. Хочется прихлопнуть это надоедливое создание, но Пять уже знает, что это бесполезно. Уже научен опытом. Поэтому он упорно старается игнорировать насекомое на щеке и заниматься своими делами, но удаётся из рук вон плохо — вокруг порхают ещё десятки бабочек. Капустницы, боярышницы, адмиралы, монархи — и ещё множество видов, о которых Пять и понятия не имеет, как минимум потому, что бабочками никогда не интересовался. И не заинтересовался бы, Комиссия их дери, если бы не эта дьявольщина. Да, да, да, Пять прекрасно слышал про эту болезнь, мол, когда вокруг влюбленного человека появляются эти поганые бабочки, но он никогда не думал, что это может мало-мальски коснуться его самого. Даже сама мысль о подобном не никогда не вызывала в нём ничего, кроме приступов искреннего хохота, потому что это казалось слишком невозможным, слишком далеким от него. Пятый Харгривз и сопливая любовная болезнь? Пф, придумайте что-нибудь более реалистичное. Однако, как выясняется позже, невозможное возможно. Он неосознанно начинает заглядываться на Восьмую, неосознанно тянется к ней, не думая вовсе о причине подобного, а потом одним прекрасным утром просыпается и видит, как по комнате порхает крупная желтая бабочка. Махаон. Всё бы ничего, да только на улице февраль, а за окном снег и слякоть, поэтому это создание кажется неуместным, как снеговик на зеленой летней траве, и Пятый сначала думает, что у него начались галлюцинации на фоне перенапряжения, но нет, остальные Харгривзы тоже вполне себе эту бабочку видят. И отпускают сальные шуточки в его адрес. Лучше бы не видели, ей-богу. Избавиться от крылатого недоразумения не получается никакими способами — Пятый прихлопывает его, а оно возвращается снова и снова, как ни в чем не бывало порхая вокруг него и беспардонно рассиживая на его лице, волосах и плечах. Впрочем, к одной бабочке привыкнуть не так уж и сложно. Легче, по крайней мере, чем к условиям апокалипсиса. Поэтому он потихоньку мирится и свыкается с этим новшеством. Но на одном несчастном Махаоне дело не останавливается вовсе, и уже через пару дней Пять чувствует себя пресловутой бабочковой фермой, потому что их количество увеличивается будто бы в геометрической прогрессии, как растут и его чувства к Восьмой. Бедняге это не нравится, потому что кроме Долорес он ещё никого и никогда не любил, и для него подобные новости — сильнейший стресс. А бабочки всё летают и летают вокруг него, шелестя крыльями, и он уже всей душой мечтает избавиться от них. И вот сейчас он сидит в своей комнате, полной разномастных бабочек, старательно игнорирует желтого Махаона на щеке и цедит остывший кофе. Уже и не вкусно вовсе, вкус такой, будто бы кто-то макнул сигарету в его чашку, но Пять всё равно потягивает этот отврат крохотными глотками, скорее из гордости, чем из соображений экономии, потому что раз уж он что-то начал, то обязательно доведет до конца. Перед ним, на столе, лежит какая-то книжка, открытая на восемьдесят пятой странице. Пятый уже не помнит, о чем вообще читал десять секунд назад и про что вообще эта книга, зато замечает, что номер страницы выглядит, как их с Восьмой пара. Он подмечает это неосознанно, на каких-то неведомых инстинктах, и разумной его части хочется смеяться над этим катастрофическим бредом, но вот он уже сидит и молча дырявит несчастное число взглядом, да ещё так жадно, будто это код от банковского сейфа с миллионом долларов внутри. От этого занятия его отвлекает стук в дверь. Такой робкий и тихий, что Пять, завороженный заветным числом и оглушенный беспрестанным шуршанием бабочек, сначала и не слышит его. Звук доходит до него лишь секунд через десять, и тогда уже он отвлекается от созерцания и говорит что-то невнятное, что в теории можно считать за разрешение войти. Он не сразу оборачивается на вошедшего, утыкаясь в книгу. Скорее всего, это снова Клаус со своими идиотскими идеями и просьбами — это даже внимания его не стоит. Или же Диего, который снова посчитал своим долгом «напомнить» всем, кто здесь самый крутой, хотя его уже никто давно не воспринимает всерьёз. В общем, ничего важного, скорее всего. И… — Привет, — мягко зовет знакомый голос, и Пятый едва не давится воздухом. Ему стоит многого, чтобы спокойно повернуться и лишь слегка улыбнуться Восьмой, когда у него начинают трястись колени, а сердце трижды переворачивается в груди. Странно, что не восемь раз. — Привет, — выдавливает он, прочистив горло, и Восьмая проходит и садится на край его кровати, завороженно наблюдая за его бабочками. Она стала часто заходить к нему с тех пор, как он обзавёлся этим портативным зоопарком. Махаон с его щеки тут же вспархивает и перелетает на плечо Восьмой, на что она лишь хихикает и сюсюкается с насекомым себе под нос. Собственно, это создание каждый раз липло к девушке, стоило ей только появиться в поле зрения. Понимает, что у Пятого именно к ней чувства, что ли? — А мы подружились, — весело заявляет она, наблюдая за потирающей лапки бабочкой, а Пятый кривовато улыбается: — Действительно, — говорит, — подружились. Молчание висит около тринадцати секунд, пока Восьмая рассматривает всё пестрое многообразие бабочек, что имеется в его комнате. Потом она внезапно становится какой-то чересчур серьезной и начинает нервно накручивать прядку на палец. — Я никогда не спрашивала, но…из-за кого всё это? — она взглядом обводит живность, и Пять будто проглатывает язык. В горле чересчур резко пересыхает, и ему вдруг становится мучительно интересно узнать, какого именно оттенка синего у него пиджак, из чьей именно кожи сделаны его ботинки и сколько шагов нужно сделать, чтобы попасть из его комнаты в ванную. Так мучительно интересно всё это, и так не хочется смотреть Восьмой в глаза… Вряд ли предоставится более благоприятный случай признаться, чем сейчас, когда она буквально сама спрашивает, но Пятому всё равно страшно до кома в горле и уж очень хочется кричать. В конце концов он тяжко вздыхает и возводит глаза к потолку, стараясь успокоиться. — Хочешь знать, из-за кого это происходит? — спрашивает, горько усмехаясь, потому что мысленно уже подписал свой смертный приговор собственной кровью. Чтобы Восьмая ответила на его чувства? Да скорее случится второе пришествие. — Хочу, — энергично кивает она и вся обращается в такой напряженный слух, будто собралась выслушивать какой-то пресловутый эпичный блокбастер. Махаон на её плече начинает как-то тревожно складывать и раскладывать свои желтые крылышки, и Пятому не нравится, ой не нравится этот знак. На сердце сжимаются тугие кольца страха, и ладони неприятно потеют. Пульс чувствуется где-то в горле, когда он наконец вспоминает, как нужно разговаривать. Терять ему уже нечего, поэтому начинает он намного грубее, чем ему бы того хотелось, но в каждом действии так сильно сквозит отчаяние, что Восьмой всё ясно и без слов. — Из-за кого… — Пятый не сдерживает смешок, зарываясь пальцами в свои волосы, — ну, давай посмотрим вместе. Явно не Элиссон, да? — Восьмая неуверенно кивает, не совсем понимая, к чему он, а Пятый начинает театрально загибать пальцы — Ваня тоже отпадает — не в моем вкусе, знаешь. Долорес? Нет, при всём уважении, нет. Куратор? Хм, снова нет, какая неудача. И кто же остается? Дай-ка подумать… — он хмурит брови и проводит рукой по подбородку, пародируя размышления, а Восьмая откровенно теряется и сидит с глазами-плошками. — Надо же, остаёшься только ты. Пятый заканчивает свою тираду с каким-то уничтоженным видом, и девушка почти что слышит, как он говорит про себя что-то вроде: «И не смей смеяться». А Восьмая, впрочем, смеяться и не думает. — Ты… — робко лепечет, удивленно заглядывая ему в глаза, и чувствует, как в животе щекочутся бабочки. Почти такие же, как те, что порхают в этой комнате. — Да. Люблю тебя. — устало заканчивает он, смежив веки и потерев переносицу. Гора на плечах стала ощутимо легче, хотя он знает, что самое тяжелое ещё впереди. — Можешь ничего не отвечать, я и так прекрасно всё понимаю. Восьмая подходит к нему на ватных ногах и кладет ладони на его щеки, нежно приподнимая лицо. Проводит подушечкой пальца по нежной коже и мягко, почти невесомо целует в губы. Пятый вздрагивает от неожиданности и широко распахивает глаза, но почти сразу отвечает на поцелуй, кое-как справляясь с бешено колотящимся в груди сердцем. — Я тоже тебя люблю, дурачок, — она улыбается ему и гладит рукой по щеке, а он всё никак не может понять, послышалось ему это или нет. Он на мгновение отводит взгляд от глаз Восьмой, внезапно замечает полное отсутсвие уже привычных бабочек и понимает: не послышалось. Желтый Махаон в последний раз дергает крылышком и исчезает в маленьком облачке тусклой пыльцы.