Дождливая ночь

      Ночь. За окном льёт, как из ведра. А Сальери сидел и пытался хоть что-нибуть из себя выдавить. Но у него не было ни идей, ни вдохновения, а треклятая бессоница (будь она проклята) не давала никак заснуть, так что Антонио просто смотрел в листок и держал карандаш, которым ни разу не прикоснулся к листку бумаги, лишь иногда его погрызвал. В голове было пусто, в кабинете тихо, лишь еле слышное тиканье часов нарушало мёртвую тишину. В дверь постучали. Положив карандаш и ещё раз печально взглянув на лист, Сальери поднялся с места и, подойдя к двери, композитор посмотрел на часы в прихожей и удивился, кто решил его навестить в пол четвёртого утра, да и в такой ливень. Его раздумья прервали тихие ругательства на немецком с другой стороны. Он понял кто там.       Провернув два раза ключ от замочной скважины, он распахнул дверь и с видом хладнокровного, пассивно-агрессивного убийцы произнёс:       — Вольфганг Амадеус Моца… — дальше Антонио не продолжил. Всё из-за того, что названный им человек рухнул в его руки, не сказав ни слова. Он был весь мокрый и, видимо, пьяный. Подхватив юношу поудобней, Сальери тихо и печально вздохнул, закрыл дверь и отправился в гостиную.

***

      Моцарт очнулся на диване в одном белье, укрытый пледом, так ещё и в гостиной Сальери. Он точно знал, что это гостиная Антонио, ведь забыть это место невозможно. Амадей сел, посмотрел в окно и начал вспоминать, как он оказался тут. Он точно помнил, что постучал в дверь, та распахнулась, а дальше темнота. Оторвав взгляд от тёмного окна, Моцарт закрутил головой в поисках часов. Нашёл, время пять утра. То есть он тут около часа провалялся? Встав и закинув плед на плечи, юноша пошёл на кухню, откуда пробивался слабый свет. Дойдя до чуть прикрытой двери, Вольфганг открыл её и увидел стоявшего Сальери, который спокойно делал себе чай. Подойдя к столу и сев на стул, Моцарт прожигал взглядом спину Антонио. Тот же, в свою очередь, совершено спокойно спросил, поворачивая голову, что было неожиданно для незваного гостя.       — Будете чай, Вольфганг?       — Буду, — сказал юноша, подтверждая свой ответ кивком.       Сальери всё так же невозмутимо открыл шкафчик, достал кружку, положил туда пакетик и спросил:       — Может Вам лимон или мёд?       — Мёд, — сказал Моцарт, и чуть запоздало добавил. — И лимон тоже.       Итальянец ухмыльнулся и продолжил резать лимон, пока чайник на плите не засвистел. Сальери залил пакетики чая кипятком, сразу же насыпав в каждую по чайной ложечке сахара, и поставил одну из кружек около юноши, а другую — напротив себя. Вернувшись обратно к тумбочке, Сальери достал мёд, взял блюдце с нарезанным лимоном, наконец сел и уставился на Моцарта.       — Ну что, рассказывайте, Вольфганг, что произошло? — после вопроса Моцарт глубоко и тяжело вздохнул и как-то слишком печально посмотрел на собеседника.       — Констанция. Она выгнала меня и сказала, чтобы я не возвращался. Не то, чтобы я прям расстроился, но на улице начался дождь и я решил зайти в кабак, а после пошёл к вам. Мне больше не к кому. Я обещаю, дождь закончится и я сию секунду уйду, — всё тише к концу говорил немец.       — Всё с вами понятно. Спать будете на диване. Одежду я вам дам.       — Ах, да, одежда, — отпивая чай с лимоном и мёдом, добавил юный маэстро. — К слову, а где, ну, моя одежда?       — В стирке. Она была вся мокрая и грязная.       — Ох, спасибо. А сколько я у вас на диване пролежал? — неловко спросил парень.       — Часа полтора, я думаю.       — Ох, я, прости и, — он поднял взгляд на попивающего чай Сальери, посмотрел в глаза и с мягкой улыбкой произнёс:       — Спасибо вам, Антонио, за всё.

***

      Всё та же ночь, тот же дождь за окном и та же гостиная. Только вот заснуть Моцарт никак не мог. Он лежал на диване Антонио в его одежде и крутился, переворачивая подушку и кутаясь в одеяло, но, как ни крути, он мёрз. Решившись на отчаянный поступок, Моцарт, укутанный в одеяло, побрёл в спальню Сальери.

***

      Подойдя к закрытой двери, Моцарт постучал и шёпотом спросил:       — Антонио, Вы спите?       — Нет, — послышалось по ту сторону двери.       — Можно мне зайти к Вам?       — Можно, — после этих слов, Вольфганг открыл дверь и подошёл к лежавшему на кровати Сальери.       — А можно я тут с Вами посплю, а то в гостиной холодно, да и замёрз я сильно что-то? — Сальери на эти слова лишь придвинулся к противоположному краю кровати и откинул одеяло, как бы приглашая Амадея лечь рядом.       Моцарт сразу же запрыгнул на кровать, подползая ближе к Сальери. От него так и чувствовалось тепло.       — Антонио, я могу Вас обнять? А то мне совсем-совсем холодно, — Антонио молчал. Он сам повернулся набок и обнял этого несносного юношу, который был и вправду холодноват. Они оказались лицом к лицу. Моцарт смотрел в карие глаза Сальери, тот же смотрел на искусанные губы.       — Антонио, у Вас очень красивые глаза, — тихо произнёс Амадей. Сальери лишь улыбнулся на это самой нежной и ласковой улыбкой, на которую был способен.       — И улыбка у вас красивая. Вы, если честно, весь и всегда красивый. Улыбайтесь чаще. Хотя бы ради меня, — зевая, произнёс Моцарт.       Сальери, повинуясь какому-то порыву, поцеловал Моцарта в лоб и как-то недобро нахмурился.       — У Вас жар, Вольфганг. Вы, верно, простудились под дождём, — после этих слов Моцарт встрепенулся и обеспокоенно сказал:       — Тогда, я сейчас уйду. Не хочу вас заражать.       — Нет, Моцарт, никуда вы не пойдёте, — запротестовал Сальери и обнял Вольфганга сильнее, притягивая к себе ближе.       — Но я Вас заражу! — всё ещё обеспокоенно твердил Амадей.       — Не заразите, лежите, грейтесь и спите уже наконец, мой дорогой Вольфганг, — Сальери обнял Моцарта так, как это было удобно им обоим и чмокнул в макушку.       Амадей на это лишь улыбнулся и придвинулся ближе, начиная согреваться и засыпать.       А итальянец лишь был рад, что впустил и решил оставить это чудо у себя. Конечно, чтобы просто переждать дождь.