Карточный домик с бетонными стенами

      Банально: утром Чонгук ожидает всего, но не этого.       Он готовит себе тосты с сыром и яйцом, попутно переваривая вчерашнее в голове — может быть, списать это на опьянение — аккуратно выкладывает тосты на тарелку и тянется за соусом — не получится, и он прекрасно это знает — его рука сталкивается с чьей-то и прежде, чем поднять глаза, он замечает красные отметины от ногтей на коже.               — Доброе утро, — буднично, как обычно. Обычный Тэхён обычно смотрит на него и передаёт открытый соус.               — Доброе, — обычный Чонгук обычно кивает ему и уходит за обеденный стол.               Как ни в чём не бывало. Хотя — Чонгук хрустит горячим тостом — так и должно быть. Вряд ли тут дано что-то второе или третье. Он смотрит на Тэхёна, который смеётся с Юнги над каким-то видео, такой мягкий, домашний, совсем не такой, как ночью, и понимает, что обсуждать им нечего. Они просто переспали. Ни больше ни меньше. Для Тэхёна так уж точно.       Это понимание ложится на сердце облегчающей тяжестью — потому что, хотя оно и самое уместное, принять до конца пока не получается. Надо пережить. Лучше всего под бег и музыку. Стопроцентный вариант.       Чонгук дышит морозным воздухом, бежит неритмично, слишком быстро, в такт своим мыслям, желая побыстрее их спровадить. Незаметно на крыльце появляется Тэхён и зазывающее машет рукой. Чонгук останавливается перед лестницей и снимает один наушник. Его грудь тяжело вздымается, а из приоткрытого рта валит пар.               — Ты бегать разучился? — Тэхён ёжится от холода.               — А ты в тапках выперся, чтобы мою технику бега критиковать? — отбивает Чонгук.               — На самом деле, нет, — он задумчиво отпивает из кружки. — Нам стоит обсудить вчерашнее?               Этим февральским утром Тэхён кажется красивым особенно — мороз прищипывает его щёки до румянца, и Чонгук думает, что вчера, в полумраке, они были такими же.               — Здесь не о чём говорить, — Чонгук пожимает плечами. Его голос уверенный, интонация убедительная — он знает, что Тэхён хочет слышать именно это. Он вставляет наушник обратно и, не дожидаясь ответа, снова бежит — ровнее, ритмичнее, спокойнее, а сердце сжимается от мерзкой, скручивающей тоски. Когда он пробегает мимо крыльца в следующий раз, Тэхёна там уже нет.       И не важно, хотел ли Чонгук это говорить.               А потом — безупречное выступление на сцене, безупречный Ким Тэхён, по-хозяйски кладущий ему руки на плечи; замирающий в паре шагов напротив всё с тем же насмешливым прохладным взглядом — как и всегда. Как и всегда открыто улыбающийся в ответ Чонгук, разве что счастья в глазах на толику меньше.       Уставшие, они возвращаются в номер — каждый в свой, конечно. Чонгук принимает душ и ложится на кровать ничком, закрывает глаза, и мысли моментально сжирают его, как пираньи, учуявшие свежее мясо. Для его мыслей теперь любое новое двусмысленное телодвижение Тэхёна было свежим мясом.       Чонгук изнутри чувствовал себя обглоданным до костей, только вот результата никакого. Он всё ещё не понимал, что с ним происходит. Но, возвращаясь в воспоминаниях в ту ночь, понимал одно — нестерпимо хочется повторить. Так хочется, что он покупает себе пару новых игрушек, однако ему не хватает сноровки, опыта и выдержки; и в конце концов — это всё не чёртов Ким Тэхён, не его прикосновения, не его движения. Ничего из этого не может быть даже близко к тому, что он делал.        И прежде, чем в тысячный раз начинает проигрываться диск с той ночи в кинотеатре под названием «воспоминания ЧонЧонгука», он решает провести прямую трансляцию, и это здорово помогает. До тех пор, пока в комнату не входит Тэхён. Он идёт вальяжно, пересекает комнату, подходит со спины и обыкновенно кладёт ладони на грудь Чонгуку, сзади опираясь на его плечи, и здоровается с арми глубоко-бархатным голосом — почему-то на ухо Чонгуку.       Тот улыбается, пока внутри всё горит от тепла тела Тэхёна в тех местах, где он его касается.               — Может быть, стул? — предлагает Чонгук.               Тэхён усмехается ему в затылок. Шёпотом отвечает вопросом на вопрос:               — Может быть, на кровать?               У Чонгука внутри холодеет разом, по коже пробегают мурашки, а к горлу подкатывает тошнота от волнения, потому что это именно то, чего он хочет больше всего на свете.       Он облизывает пересохшие губы.               — Раз уж ты так удачно зашёл, — Чонгук прекрасно умеет придавать своему голосу уверенность и безмятежность. — Закончишь трансляцию, а я пока схожу в душ? Уверен, арми будут рады провести с тобой время.               «Не меньше, чем я с тобой — после», — заканчивает он в своей голове.               В глазах Тэхёна мелькает дьявольский огонёк, которого Чонгук скоро, он уверен, начнёт бояться.               — Конечно, буду только рад.               Чонгук научился некоторым вещам за эти несколько недель. Некоторые стыдно не получались, другие он усвоил довольно хорошо — вроде душа перед сексом. Он закусывает губу, надевая домашнюю одежду и думая о том, что скоро с него её снимут — внутри будоражит волнение. На этот раз он не пьян. От того Ким Тэхён, сидящий на его кровати с таким видом, словно они собирались смотреть фильм или вечернее шоу под еду, выглядит слишком реальным, аж зажмуриться хочется.       Тэхён, замечая Чонгука, хлопает по коленям, и тот неосознанно садится на них — удобно, как будто делал это каждый день.                — Скучал? — Тэхён кладёт руки Чонгуку на ягодицы, чуть сжимает их, придвигая его плотнее к себе. У того сердце заходится от наглых глаз напротив, и он не может выдавить из себя ни слова. Очень нужна или бутылка вина, или граничащее с безумством возбуждение.               Тэхён очерчивает овал лица Чонгука невесомыми касаниями, чуть надавливая в месте смыкания челюстей.       Чонгук смотрит на лицо Тэхёна — спокойное, расслабленное, такое безупречное и притягательное. Ему хочется поцеловать его, но пока он не решается — это всё вообще кажется нереальным — и только облизывает губы.       От взгляда Тэхёна это, конечно, не ускользает; его большой палец проходится по влажным губам.               — О чём думаешь?               — О тебе.               — Обобщаешь.               Чонгук обобщал последние несколько недель вообще всё, связанное с Тэхёном. Так было проще. Не нужно думать, анализировать, приходить к неутешительным выводам. Просто секс. Внутри начинает нестерпимо жечь, будто колючей проволокой кто-то проходит по всем уязвимым местам, и Чонгук целует Тэхёна первым — почти девственно, мягко, нежно.       Тэхён оглаживает его спину, и Чонгук прогибает поясницу сильнее: ему нравится быть чуть выше в этой позе. Ловкие пальцы пробираются под футболку и ласкают тазобедренные косточки — это пошло и никак не вяжется с тем, как Тэхён продолжает целомудренно его целовать. Чонгук отрывается и вскидывает подбородок, чтобы вдохнуть воздух, и Тэхён льнёт к его шее, целует жадно, нетерпеливо. Чонгук чувствует на губах лёгкий привкус алкоголя. Это странно, потому что Тэхён выглядел совершенно трезвым.       Чонгуку очень хотелось бы сейчас действительно просто лежать на кровати и смотреть фильм, пока Тэхён играл бы с его волосами и нежно обнимал. Потом они, конечно же, занялись бы сексом, но только потом.               — Разденься, — Тэхён придерживает за талию, пока Чонгук встаёт с его колен.               Это что-то вроде маленького шоу для него, хотя Чонгук и не исполняет. Он действительно просто раздевается. Но в этом есть некоторая интимность, стеснение и неловкость, и это притягивает взгляд, как если бы хищник выбирал, на какую антилопу из стада напасть.       Тэхён тоже раздевается, быстро, резко, и снова хлопает по коленям. Лёгкий румянец трогает щёки Чонгука, когда он немного неловко садится на них. Это слишком открытая поза для него: их бёдра плотно соприкасаются, и… не только бёдра. Тэхён одной рукой упирается в кровать, а другой придерживает Чонгука за спину и переворачивает на постель, нависая сверху.       Смотрит в его лицо — слишком детское, слишком невинное, с этим чертовым румянцем и большими нетронутыми похотью глазами; сжимает сильное плечо, коротким движением заставляя оказаться ниже, так, чтобы подбородок Тэхёна был чуть выше. Пальцами ласкает шею, поднимается к уху, целует в линию челюсти и губы — с желанием, но гораздо мягче, спокойнее, чем в их первый раз. Он скользит языком между податливых губ, неглубоко, едва касаясь языка Чонгука, который на поцелуй отвечает смазано — всего этого слишком много для него, слишком много для их «просто секса».        Тэхён растягивает его долго, медленно, с лаской и бесчисленным количеством коротких поцелуев без языка. У Чонгука на душе так паршиво от всего этого, что ему хочется попросить взять его без растяжки, но он только закусывает губу и отводит взгляд, пытаясь отстраниться от своих эмоций.       Когда Тэхён входит в него, всё почти становится на свои места — у того очевидно сдаёт терпение. Чонгук, до этого молчавший, от контраста воздействий начинает громко стонать — Тэхёна это подначивает ещё больше, и Чонгук хватается за его спину, словно это помогает ему удержать связь с реальностью, которую он так быстро терял.               — Ты так глубоко во мне, Тэхён, — шепчет он ему на ухо и грустно улыбается.               Это однозначная фраза в этом однозначном контексте, он говорит её специально, потому что ничего подобного он себе позволить вне секса не может — это будет значить совсем другое, именно то, что он имеет в виду. У него волосы на висках мокрые от слёз, потому что внутри больно пиздец, потому что Тэхён реально слишком глубоко в его душе, но для Тэхёна это ограничится пошлой фразой, которая заставит взять Чонгука за шею и чуть-чуть придушить. Чонгук бы очень хотел, чтобы он придушил его сильнее, чтобы перед глазами начало темнеть; и чтобы трахал он сильнее, до боли, чтобы боль душевную унять. У него мир пополам трещит где-то в районе рёбер, а на самом деле просто Тэхён его крепко вжимает в кровать, целует не менее крепко: так, словно это всё что-то значит, но они оба знают — нет.       Чонгук стонет в его губы, когда Тэхён сжимает волосы на его затылке, начинает двигаться навстречу и в танце этом задыхается. Тэхён позволяет ему дышать, смотрит с неприкрытым удовольствием и запоминает каждый раз, когда Чонгук закусывает губу, потому что это значит определённые вещи. Он бы мог сделать сейчас ещё что-то, что заставило бы Чонгука потеряться на пару минут в смешении боли и последующего удовольствия, но думает — рано. Он ещё не готов.       Знал бы Тэхён, в каком море боли и удовольствия Чонгук купался сейчас.       Тэхён падает на кровать рядом с Чонгуком, который пытается отдышаться и прийти в себя, кладёт руку ему на голову и сминает мокрые волосы; Чонгук смотрит на него — такого расслабленного и естественного после оргазма, чувствует, как мышцы всё ещё дрожат, как внутри тепло, а от взгляда Тэхёна — жарко, на душе — холодно. Ему снова хочется заплакать, и он отворачивается.               — Я в душ. А потом хочу лечь спать, — получается слишком неестественно, рублено, но сейчас Чонгуку всё равно.               Когда он на пороге ванны, Тэхён окликает его:               — Всё хорошо?               — Да, — и запирает за собой дверь.               Тэхён намёк понимает правильно, и когда Чонгук выходит из душа, его постель пустая. Засыпает он быстро, почти сразу.       

*

              — Ребят, это не смешно, — закатывает глаза Юнги.               — Да когда тебе вообще что-то было смешно, — парирует Хосок, продолжая ваять на голове Чимина ирокез. Тому очевидно не нравится, но он терпит.       Все сегодня пьют и расслабляются, кроме Чонгука. Чонгук цедит яблочный сок, зависает в интернете и иногда отвлекается на Тэхёна, который весь вечер тусит с Хосоком и Чимином. Вот сейчас он легонько шлёпает Хосока по рукам, отодвигает его в сторону и заботливо причёсывает волосы Чимина.       Чонгуку этой заботы не хватало. Он вырос, и Тэхён перестал как раньше относиться к нему — и это нормально, правильно. Но где-то с полгода назад всё изменилось почти полностью. Раньше он мимолётом, невзначай делал милые и приятные вещи вроде чашки утреннего чая или разогретого ужина после тренировки. Укрывал пледом его голые ноги, сидел рядом, пока Чонгук не мог уснуть один. На душе от этого было приятно, тепло, хорошо. Теперь это всё испарилось. Тэхён относился к нему как ко всем. Или даже более холодно. Только в объективе камер ничего не изменилось.       Чимин с аккуратно уложенными волосами осторожно садится рядом с Чонгуком и поддерживающе улыбается.               — Тебе не очень весело сегодня с нами, да? — осторожно интересуется он.               — Настроения нет, — Чонгук передёргивает плечами.               Чимин осторожно берёт телефон Чонгука и откладывает его в сторону, беря его ладонь в свои руки и мягко сжимая.               — Как у вас с Тэхёном дела? — тихо спрашивает.               — Что ты имеешь в виду? — что-то в движениях и голосе Чимина не даёт Чонгуку напрячься, наоборот — он чувствует себя хорошо. В безопасности.               — Я, наверное, не должен об этом говорить, но я беспокоюсь за тебя, так что… — он делает небольшую паузу. — Я вроде как в курсе того, что между вами происходит.               — Тэхён тебе сказал?               — Нет, — Чимин качает головой. — Просто слышал. Тогда, когда Тэхён отказался играть. Я шёл в свою комнату мимо твоей... — он делает паузу, конкретика тут не нужна. — Ну и я думаю, что это продолжается. Я ведь прав?               Чонгук поджимает губы и кивает. Внутри всё стягивает в неприятный болезненный клубок, распутать который он не в силах.               — Всё хорошо, Чимини, не переживай. И спасибо за беспокойство, — он натянуто улыбается, пытаясь съехать с темы. Конечно, не удаётся.               — Я вижу, что это не так. Хосок тоже за тебя беспокоится, но он не знает, в чём дело. Предпочитает пока не лезть, — Чонгук мысленно благодарит его за это. — И я тоже не буду, если ты не хочешь. Просто знай, что можешь поговорить с нами о чём угодно. Хосок обязательно поддержит тоже.               «А остальные?» — хочет спросить Чонгук, но молчит.               — Спасибо.  Я очень ценю это, — Чонгук берёт ладони Чимина и по очереди целует их тыльную сторону, отчего тот лучезарно улыбается — и на душе становится легче.               — Хочешь поспать сегодня вместе? — предлагает Чимин. Раньше они часто так делали, когда кому-то бывало грустно.               — Да, — Чонгук думает, что это действительно хорошая идея.               Они болтают пару часов перед сном обо всём на свете, не касаясь темы их с Тэхёном отношений, и это ощущается прекрасно. Чонгук слишком закрылся за последние пару месяцев и сейчас это живое, ненапряжное общение словно возвращало ему ощущение того, что у него всё ещё есть жизнь за пределами переживаний о его чувствах к Тэхёну.       Так же приятно проснуться, наконец, не одному, почувствовать тепло тела рядом и понять, что ты кому-то по-настоящему важен и нужен — вообще-то, как минимум ещё пятерым людям в этом доме.       Весь день проходит в лёгком и приподнятом настроении.       А ночью случается тотальный откат. Чонгук с головой погружается в воду в ванной и кричит. Ему, блять, так хреново, что хочется с себя кожу снять, чтобы было больно до смерти. Мышцы на ногах сводит судорогой после особенно жёсткой тренировки — он ещё не понимает, что этим тоже неосознанно себе вредит.       Не высушив волосы, он собирается, кладёт себе пару бутылок соджу в рюкзак и уходит на улицу. Как бездомный пёс, он находит самый непроходимый и тёмный угол парка, садится там и пьёт. Дует ветер, и щёки мёрзнут от высыхающих слёз.       Почему-то сегодня он всё понимает. По щелчку пальцев.       Он любит Тэхёна. Вот и всё. Вся трагедия его жизни.       Чонгук кладёт голову на колени, но уже не плачет, а просто мелко-мелко дышит, потому что ему начинает казаться, что он задыхается, а сердце стучит так быстро, словно сейчас не выдержит и остановится.       Намджун звонит ему уже раз десятый, но Чонгук не в силах ни ответить, ни пойти домой. В этом подвешенном состоянии ему хорошо. Не хочется возвращаться обратно, не хочется уходить дальше. Хочется находиться между. Может быть, Тэхёну просто тоже хочется находиться между «друзья» и «отношения», поэтому он выбирает секс. Чонгук не знает. Они ведь никогда не говорили об этом. Говорить же здесь не о чем.       Чонгук возвращается домой в районе трёх ночи, в гостиной его ждёт Хосок.               — Я думал, Намджун будет караулить меня, — грустно усмехается Чонгук.               — Я убедил его, что справлюсь лучше, — Хосок мягко улыбается. — Ты в порядке?               У Чонгука лицо очевидно заплаканное, губы искусанные и всё тело дрожит от холода.               — Как и всегда, — пожимает он плечами. Так привык притворяться за последние месяцы, что в порядке.               — Чонгук…               Хосока прерывает звук открывающейся входной двери. Тэхён настороженно проходит мимо Чонгука и останавливается рядом с Хосоком.               — Меня тоже отчитывать будешь?               — Я никого не отчитываю, — вздыхает хён. — Хотя тебя, наверное, стоило бы. Слишком зачастил гулять по ночам.               Чонгук смотрит на Тэхёна, а затем истерично смеётся. На его шее царапины от ногтей, которые точно оставил не он.                — Блять, я такой тупой, — он закрывает лицо руками. Всё даже хуже, чем он думал. От боли остаётся лишь чувство тянущей, бесконечной пустоты.                — Чонгук? — зовёт Хосок и пытается взять его за руку, но тот дёргается в сторону и смотрит на Тэхёна, который смотрит на Хосока и молчит. — Тэхён?         — Я, блять, поверить не могу, — у Чонгука слёзы катятся одна за другой, руки крупно дрожат, и он понимает, что не может успокоиться. — Я даже не предохранялся с тобой.               — Чонгук, — Тэхён делает шаг ему навстречу и пытается перехватить его руку, но Чонгук наотмашь даёт ему пощёчину.               — Не трогай меня. Просто, блять, не трогай меня.               Чонгук впервые видит Тэхёна таким растерянным и напуганным, но это не подкупает, потому что то, каким растерянным и напуганным был сейчас Чонгук, ни в какое сравнение с этим не идёт. Тэхён хочет сделать ещё шаг навстречу, но между ними встаёт Хосок, от взгляда которого у Тэхёна всё внутри обрывается.               — Он ясно попросил не трогать его. Иди к себе.               Тэхён хочет что-то сказать, что-то сделать, как-то оправдать себя, ведь по факту он ни в чём не виноват — они не встречаются, ни о чём не договаривались, но почему, глядя на вдребезги разбитого Чонгука, он чувствует себя таким виноватым? Он кивает и молча уходит. Второго и третьего тут не дано. Для Тэхёна так уж точно.       Чонгук весь трясётся, когда Хосок обнимает его и усаживает на диван, он гладит его по волосам, целует в макушку, баюкает, но всё это очевидно не может помочь. По его ладоням размываются горячие слёзы, Чонгук вертит головой, ему нечем дышать, его голос охрип и он просто хочет навсегда потеряться.               — Мне так больно, Хосок, — едва слышно говорит он.               — Это закономерно, — Хоби крепче прижимает его к себе — от того, как дёргается в рыданиях Чонгук, больно рёбра, но он не отпускает его. — А ещё ты закономерно с этим справишься.               — Я не могу.       В крепких объятьях Хосока Чонгука начинает отпускать, его тело просто устаёт и понемногу сдаётся.               — Я не знаю, в чём тут дело, — Хосок укладывает голову Чонгука себе на колени. — Но тебе стоит с ним поговорить, если он захочет объясниться.               — Почему? Почему я должен ему позволить?       Чонгук сжимает мягкую ткань хосоковых пижамных штанов, утоляя злость и обиду.               — Потому что это для тебя, а не для него. Тебе станет легче без недосказанности. Тэхён — не плохой человек. Я уверен, что он не специально сделал тебе больно. У этого должно быть рациональное объяснение. Я уверен.       Это звучит рационально. Правильно. Единственно правильное, что они могли сделать с этим.               — Сейчас?               — Когда ты почувствуешь, что готов.               Чонгук не готов.               — Поспи сегодня со мной, хён, — просит он, пряча лицо в коленях Хосока.