Серебро

      Рин нервно дернулась, приходя в себя. Тело покачнулось, зазвенели цепи. Суэ, открыв глаза, тут же вскинула голову, наблюдая за панически дергающейся девушкой.       — Продолжишь в том же духе — будет хуже.       Куноичи замерла, и, видимо, в этот момент боль достигла ее сознания. Она глухо застонала, и Суэ не смогла сдержать понимающую усмешку.       Шиноби Тумана явно знали, что делали. Подвешивая тело под потолок, они давали возможность опереться на пол, встав на цыпочки, тем самым внушая ложную надежду на облегчение рукам и телу. Вот только и стоять таким образом было мучительно. Поэтому пленнику приходилось чередовать, давая отдохнуть рукам, которые, застыв в неудобном положении, давали нагрузку на мышцы спины, плеч и рук, и ногам, которые тоже не могли долго находиться в таком напряжении. Голову приходилось держать, либо склонив вперед, либо с трудом устраивая ее между скованными запястьями. Была возможность откинуть ее назад, но от этого еще мучительнее. Мышцы шеи сходили с ума, отдаваясь головной болью.       Такое положение максимально быстро выматывало пленника. Если он был не подготовлен, то, вероятно, через какое-то время начал бы умолять его отпустить. Затекшее без возможности пошевелиться тело и напряжение в мышцах приносили очень сильную боль. И здорово подрывали моральный дух.       Цепи на ногах не давали нижним конечностям движения, исключая возможность подтянуться или хоть как-то подогнуть ноги.       — Хоши? — сквозь зубы, шипя, спросила Рин.       — Я.       — Живая, — выдохнула новая пленница и, наконец определив, с какой стороны доносился звук, повернула голову к Суэ, пытаясь рассмотреть ее в полумраке их узилища. Одна из ламп, висящих под потолком над головой Суэ, потухла сутки назад, а тюремщикам зажигать ее было, очевидно, лень.       Суэ подняла голову, откинув ее на стену, упираясь затылком в холодный камень, морщась от ноющей боли в шее. Смотреть приходилось снизу вверх. Учитывая то, что самый мрачный угол был ее обиталищем, Рин была вынуждена напрягать свое зрение, чтобы хоть как-то ее увидеть.       Темные карие глаза зловеще поблескивали в свете тусклого огонька, зависшего не так уж далеко от пленницы. Бледная кожа. Расплывающийся синяк, переходящий в фиолетовые отметины. Потрепанная одежда. Пожалуй, она выглядела гораздо хуже, чем сама Суэ, когда попала сюда. Скорее всего, успела оказать сопротивление.       — Пока еще жива, — хмыкнула Суэ.       Сокомандница поджала губы, явно поняв скрытый смысл.       — Мы искали тебя! Шли по твоим следам и оставленным знакам, но когда мы слишком близко подошли к охраняемой территории, то были вынуждены повернуть назад. Какаши нашел оставленные тобой знаки и сказал, что пойдет следом. Ему дали три дня и…       — Я не оставляла никаких знаков, — перебила сбивчивую речь Суэ. — Меня вырубили уже на пути к лагерю. В себя я пришла уже здесь. Поэтому знаков не оставляла.       — Но… как же так? — Рин растерянно выдохнула. — Тебя же похитили шиноби Тумана и…       — Нет.       — Что?       — Это был не шиноби Тумана, — Суэ прикрыла глаза со вздохом. — Но он по какой-то причине передал меня им.       — Что значит не шиноби Тумана? Шиноби Тумана напали на мою команду и убили всех! А меня похитили, как и тебя! Что за чушь ты…       — Это была ловушка, — резко бросила Суэ. — Рассчитанная на тебя. Может, на Хатаке. Или на вас обоих. Вашего сенсея? Не знаю. Я — наживка и приятный бонус.       — Но… зачем? Это же бред! Зачем кому-то я и Какаши? И Минато-сенсей? — нервно облизывает сухие губы девушка.       — Не ко мне вопрос. Что же насчет бреда… — задумчиво протянула Суэ. — Ваш сенсей — слишком известная фигура, перешедшая дорогу многим. Да и вы сами довольно известны. Я с вами недавно, но те, кто нас держит здесь, знали, в чьей я команде. Они говорили о командире и выгадали слишком удачное время для того, чтобы похитить меня, сыграть на твоих с Хатаке чувствах, — потеря сокомандника, — чтобы выманить из лагеря. Слишком много совпадений, не считаешь? И слишком много знаний о вас двоих и отношениях в вашей команде.       — Хочешь сказать… что среди нас есть предатель? — судя по нервному дыханию, которое услышала Суэ, Нохара начала складывать факты в своей голове.       — Вам лучше знать.       — Биджу…       Суэ тихо хмыкнула себе под нос.       Факты. Разрозненные детали накладывались друг на друга, и картина выстраивалась неприятная. Кто-то очень хорошо знал команду номер семь, чтобы манипулировать и играть на их чувствах.       Какаши Хатаке чувствовал вину за смерть друга. И рана была слишком свежа. А стремление не потерять последнюю из команды было очевидным. Слишком уж сильно он опекал Рин, как сторожевой пес, вился у ее ног, при этом мастерски игнорируя ее чувства. Неизвестно, может, чувствовал себя виноватым или не хотел связываться с ней, предавая память о влюбленном Обито Учиха, но насколько он охранял девчонку, настолько же пытался держать дистанцию. Обещание для него после потери сокомандника стало почти что первостепенной задачей.       Сам того не желая, он демонстрировал свое слабое место. Рин.       Рин же ходила за своим верным псом хвостиком. И ее чувства были так же очевидны.       Замкнутый круг из слабостей друг друга, который было видно с первого взгляда. И, признаться, шиноби в том же лагере откровенно не одобряли такого поведения, но все же с пониманием относились, надеясь, что эти двое отойдут от потери и разберутся в той мешанине чувств, в которой варились. Но, судя по ситуации, сделать это надо было раньше.       Суэ изучает взглядом с трудом различаемые трещины под ногами и размышляет над ситуацией.       Всегда есть мотив. Месть? Минато Намикадзе? Сакумо Хатаке? Самим подросткам?       Может быть. Но нельзя исключать других вариантов.       — Они сказали, что я неподходящий сосуд, — задумчиво говорит Суэ, надеясь, что у ее сокомандницы есть хоть какая-то информация, проливающая свет на этот загадочный «сосуд» и его предназначение.       — Для чего? — Рин вытягивается в струну, перенося вес на пальцы босых ног, выдыхая с облегчением, разгружая руки.       — Я не знаю. Думала, у тебя есть по этому поводу мысли.       Рин замолкает. Только дышит тяжело, судя по звукам. Напряжение, какое-то мрачное и тяжелое, повисает в воздухе, давит на плечи.       — Знаешь, Хоши, а ведь ты хорошо изучила нас всех за такой малый срок, — тихо заметила она. — Слишком хорошо.       Суэ замирает, расслышав напряжение в голосе. Смотрит сквозь завесу волос исподлобья, невольно напрягается, из-за чего звенья цепей, сковывающие руки, поскрипывают в тишине.       — Договаривай.       Шатенка вздрагивает, но ничего не отвечает, только бросает напряженный взгляд карих глаз, поджимает губы и отворачивается, расслабляя ноги и повисая на руках, давая передышку нижним конечностям.       Суэ криво улыбается и хмыкает. Ее приглушенный смешок разносится в тишине камеры.       А не ты ли тот предатель, а, Хоши?

***

      Суэ отсчитывает сутки. За это время к ним приходит куноичи, что так же треплет по голове несопротивляющуюся Суэ и отвешивает затрещину взбрыкнувшей Рин.       Медик к концу суток начинает тихонько постанывать, забывшись тревожным не то сном, не то болезненной дремой на краю потери сознания. Уснуть в таком положении нереально сложно. Медитировать получается с трудом. Поэтому лишь грань между полубессознательным состоянием и бодрствованием.       Рин продолжает упорно молчать.       Суэ не оправдывается. Не стремится завязать разговор. Переубеждать и доказывать кому-то что-то? Нет, нет желания.       Она смотрит в потолок, на волнующееся пламя фонаря над головой Рин, сквозь падающие волосы и размышляет над ситуацией с большой долей равнодушия.       По сути, ей плевать на смерть. И она даже не знает, хочет ли жить? В грудине разверзлась сама бездна, и все чувства падают куда-то туда, в бесконечность, теряясь, оставляя после себя пустоту.       Даже к собственному плену она испытывает по большей части едва различимый, на грани равнодушия, интерес. Что будет и чем закончится?       Когда за дверью раздаются шаги и в их камеру входит пара мужчин-шиноби, она едва мажет взглядом по ним, возвращаясь к рассматриванию трепыхающегося огонька, запертого в стеклянной тюрьме.       — О, очнулась? — хмыкнул один из мужчин, обращаясь к Рин. — Радуйся, ты нам подходишь! Хотя я бы на твоем месте не радовался…       Рин напряженно сжимает кулаки, тем самым причиняя себе больше боли, и морщится.       — Что вам от нас нужно?       — Эй-эй, красавица, тебе говорить не разрешали, — мозолистая рука довольно нагло легла на девичье бедро, заставляя Рин дернуться, что явно не осталось без внимания. Ладонь, испещренная шрамами, что для профессии убийц было обычным делом, скользнула по бедру, коснулась ягодиц, перешла на поясницу. Облегающие, удобные, не стесняющие движения штаны шиноби явно в этот раз подвели свою хозяйку. — Красивая. Жаль, нельзя тебя трогать, детка. А вот твою подружку…       Суэ, наблюдающая за этой сценой и прекрасно расслышавшая эти слова, встретила острый серый взгляд без капли желания или похоти с равнодушием. Второй из мужчин шиноби тоже не обладал взглядом насильника, но…       Мысли складывались в голове вместе. Суэ никогда не жаловалась на глупость. И прекрасно была знакома с тем, как можно сломать человека.       Изнасилование — один из самых быстрых и эффектных способов, вот только за то время, что Суэ провела в этих застенках, ее тюремщики успели убедиться, что так просто ее не сломать. Об этом уже был разговор.       Но сейчас ситуация другая. Ломать нужно было не Суэ, а Рин. И сама Суэ не более чем инструмент и объект, на котором наглядно продемонстрируют судьбу непокорной куноичи.       Мужчины всегда остаются мужчинами. Во всех мирах. И Суэ уверена, что и в этом мире тоже. Физиологическая реакция при виде женского тела, несмотря на всю выдержку, после стресса, особенно такого, как война, где адреналин и горячка боя требуют выхода, все равно последует.       Рин подходит для этого неизвестного сосуда. Но, очевидно, целый сосуд им не нужен. Во всяком случае психикой — уж точно.       — Горо, можешь приступать, — кивнул мужчина, продолжая стоять рядом с Рин, держа ладонь на ее пояснице.       В неровном свете тусклого фонаря все происходящее воспринималось гораздо острее. Тот, кого назвали Горо, присел перед Суэ и равнодушно посмотрел ей в глаза. Блеск острозаточенного куная пробежался бликами на цепях, и кончик металла прижался к подбородку Суэ.       Ткань резалась с потрясающей легкостью. Маска оказала сопротивление благодаря складкам, но все же под нажатием металла сдалась. Болезненные мелкие порезы заставили замереть. Дернешься — и перережут глотку.       На мгновение у Суэ возник соблазн, но тут же был отодвинут прочь. Если умирать, то только не так.       Глаза в глаза. Суэ смотрит пристально. Бесстрастно отслеживает реакцию того, кому выпала роль быть ее мучителем. Мешковатая водолазка с плеча Иоши неплотно прилегала к телу и поддалась гораздо быстрее. Топ, поддерживающий еще маленькую, только начавшую расти грудь, тоже.       Мужчина останавливается, словно задумавшись, вертит в пальцах кунай, а после скупо улыбается. Неуловимым движением убирает кунай и резким рывком хватается пальцами за края распоротой одежды, разрывая сильными руками ткань на груди до самого края водолазки, что давно уже выбилась из-под ремня.       — Твою мать! — ошарашенно выдает шиноби и отшатывается, поспешно одергивает руки.       Суэ знает, что он видит, и уголок ее губ дергается.       Розовые. На фоне бледной кожи нити-шрамы выделяются яркими кровавыми линиями. Тени придают еще более зловещий эффект.       С нее стянули перчатки, надели кандалы, но явно не слишком обратили внимания на руки. Те всегда были полны шрамов, если ты шиноби, так что ее шрамы пусть и выглядели необычно, но особого внимания не привлекли, а сейчас…       Сейчас Суэ сидела на полу камеры полуголая. Разрезанная одежда сползала с худых плеч, ребра выпирали из-под кожи, и ее равнодушное лицо не дрогнуло ни на миг.       — Что там у тебя? — заинтересованно спросил второй и шагнул ближе. Раздраженно сощурил глаза и, бросив быстрый взгляд на погасший фонарь под потолком, потянулся к нему. Пламя неуверенно задрожало, освещая мягким светом, разгоняя привычный Суэ сумрак.       Со стороны Рин раздался сдавленный выдох.       — Изао, — позвал Горо напарника.       — Вижу, — отозвался Изао и присел напротив Суэ, потеснив товарища. Поставил перед пленницей на пол фонарь, облокотился на согнутые колени локтями и хмыкнул. — Оказывается, тебя этим уже не напугаешь, да? Пуганая уже?       Он задумчиво потер щеку, заросшую темной щетиной, внимательно скользнул по светлой коже Суэ туманным изучающим взглядом и, протянув руки, устроил ладони на плечи, усмехаясь на ее немигающий взгляд.       Пальцы скользнули по шрамам ключиц, вниз по плечам, зарываясь под разрезанную ткань. Одна рука подхватила полумаску, что закрывала шею, сбросила на пол, как ненужную тряпку.       Разрезанная одежда скользнула дальше по плечам, оказавшись на локтях. Топ повис на лямках.       Грубые мужские пальцы скользнули, оглаживая линии шрамов, по груди, проследили до живота и вновь вернулись обратно, остановившись у сердца, там, где сплетался самый большой ком связывающих нитей.       Суэ терпит прикосновения, сдерживая желание отодвинуться. Дернуться. Ударить наотмашь, резким движением вспарывая глотку.       Не трогай. Это тело, как и душа, не тебе принадлежат. Они принадлежали Господину, но ты не Господин. Да и сама Суэ теперь не слуга.       Фоном, закусив губы, всхлипывает Рин. Суэ слышит, как с острого подбородка на пол среди этой напряженной тишины падают, разбиваясь, ее слезы.       Мужчина схватил Суэ за штанину на ноге, рывком дергая ткань вверх, обнажая лодыжку. Бросил острый взгляд на шею. Обхватил за железные обручи на руках, смещая с покрасневшего, стертого, синего запястья, которое скрывала ткань, рукав.       Красиво? Нравится?       — В каких сетях ты билась, бабочка? — серьезные темные глаза смотрят в блекло-голубые. — Не боишься ведь?       Суэ смотрит в ответ прямо.       — Нет.       Он усмехается. А после треплет ее спутанные волосы.       — Пойдем, Горо. Из этой малышки выйдет никчемная жертва. Пора заняться делом.       — Так и оставим? — спросил Горо. — Начальство не одобрит. Да и среди наших мало таких благородных, как ты. Ты же понимаешь, что ее ждет одна участь.       — Дадим ей шанс, — хмыкнул Изао и потянулся к цепям Рин, отцепляя их от потолка. Нохара не смогла удержаться на ногах и рухнула бы на пол с болезненным полузадушенным стоном-всхлипом, но ее грубо придержали и тут же, не обращая внимания на стон, завели руки за спину, заламывая. Судя по вскрику, напряженные и затекшие мышцы дали о себе знать в полной мере. Устоять на ногах она была не в состоянии, ее шатало. — Если не дура, откусит себе язык, а если дура… то не жалко. Не люблю разочаровываться. Пускай мужики развлекаются. У них давно бабы не было. А у меня на эти кости банально не встанет, как и у тебя.       — Хоши… — попытка дернуться в сторону Суэ у Рин провалилась. Широко распахнутые карие глаза были полны слез. — Прости… я…       — Пошла! — ее грубо толкнули, схватили за плечо и поволокли на выход.       — У тебя пять минут, — кинул себе за спину Горо, на мгновение остановившись в дверях, а после вышел.       Суэ аккуратно повела плечами, покрутила головой, разминая шею, а после забегала глазами в поисках того, что могло ей помочь. Взгляд остановился на фонаре, но предпринять она что-либо не успела.       В ее узилище шагнул высокий, худой мужчина с мутным взглядом бегающих глаз, которые с нездоровым блеском уставились на полураздетую Суэ. Лихорадочно облизав губы, шиноби прикрыл за собой дверь и оскалился.       — Здравствуй, малышка.       У Суэ по спине побежали предательские мурашки. Одно дело быть изнасилованной, избитой, пережить пытки, но совсем другое — попасться психу.       Безумцы на то и безумцы, что они непредсказуемы.       Мужчина присел напротив нее, жадно разглядывая в свете фонаря, и торопливо начал шарить руками по карманам и подсумкам, доставая из них острозаточенные… стилеты.       — Тише-тише, — улыбка на его лице была дрожащей. — Все будет хорошо, веришь? Мы просто немного поиграем…       Резким, совсем не дрожащим, четким движением он вогнал острый металл ей в бедро, чуть выше колена. Суэ дернулась и зашипела. Шиноби рванул вперед, липкой, потной рукой накрывая ее рот.       — Тише, — улыбнулся мужчина. — Сейчас будет лучше, хорошо?       Садист.       Схватив ее ноги, он дернул их на себя в попытке развести. Цепи звякнули, натягиваясь. Суэ дернулась назад. Это ему не понравилось. Буркнув себе под нос ругательства, шиноби воровато оглянулся на дверь, подтверждая догадки, что он тут не по разрешению вышестоящего, а тайком.       Суэ напряженно следила за тем, как он отцепляет от пола цепи, которыми она прикована за ноги. После чего недовольно косится на ошметки одежды на ее руках, хватает кунай и распарывает ткань. Водолазка падает на пол, обнажая руки.       Она дернулась в попытке захватить его шею ногами, но сделать ничего толком не успела. Шиноби из Скрытого Тумана тут же прижал ее ноги к полу, навалившись на худые бедра коленями. Схватившись за оставленный в бедре стилет, он вновь зажал ей рот рукой, вдавливая голову затылком в стену, и, внимательно смотря ей в глаза, начал медленно проворачивать стилет в ране по кругу.       Больно. Это было больно.       Не желая разрывать зрительный контакт, Суэ лишь сощурила заслезившиеся глаза, а после расслабилась и прикрыла дрожащие ресницы.       Послушники Храма-на-могиле были лучшими любовниками и любовницами. И их оружием зачастую было их тело.       Крупные слезы красивыми каплями потекли по лицу. Страдание.       «Женщина рождена для страданий, — так любил повторять им мастер Храма-на-могиле. — Но не каждое страдание вызывает нужные чувства. Вы должны научиться страдать так, чтобы не хватало воздуха, чтобы пробирало до самой души, чтобы тот, кто был свидетелем этого, оказался готов на все, чтобы одновременно прекратить ваши страдания и любоваться вашей мукой до конца своих дней. Чтобы был готов отдать вам свою душу».       Суэ расслабляется, поддается напору. С темных мокрых ресниц падают крупные слезы. Она плачет. Молча. Красиво. Роняет слезы.       Перед ее глазами стоит эшафот, на котором приходит конец ее Господину, что вместе со своей смертью забирает и ее жизнь. Весь ее смысл.       Там, на помосте, перед толпой людей, всеми зимними ветрами продувается ее сердце и душа. Умирает сама жизнь.       Она оплакивает, всей своей искалеченной душой плачет. Молчаливо и горько, роняя крик в бездну, засевшую внутри нее. Жадную и пустую, жрущую любые чувства с огромным удовольствием.       Бездну, полную тьмы.       Суэ плачет.       Грубая ладонь безумца сползает на ее шею. Она открывает глаза, смотрит из-под мокрых ресниц через мутную соленую воду и видит пораженное, восхищенное лицо ублюдка, который не может оторвать от нее взгляд.       Ее улыбка, ломкая, хрупкая, с растрескавшейся кожей и мелкими кровавыми ранками, полна горечи и молчаливого крика.       Безумец подается вперед и целует ее с жадностью, очарованный, зачарованный и не осознающий того, что совершает.       В этом мире никто не знает, что выходцы из Храма-на-могиле умеют убивать касанием губ. Если бы знали, то явно бы не были столь беспечны.       «Поцелуй смерти — это техника, которая позволяет рвать связи души и тела вашего врага. Коварство и сложность ее в том, что вы должны открыться своему врагу так же, как и он — дать. По сути, это соприкосновение душ. И в момент этого единения, используя энергию своей души, вы должны разорвать связи души и тела своего врага. Это опасно, ведь вы можете отправиться следом, — Мастер Храма-на-могиле улыбнулась. — Но это прекрасная техника. Ужасающе прекрасная в своей жестокости и коварстве. Поцелуй смерти — это самый лучший, божественный, невероятный поцелуй в жизни вашего врага. Он вручает вам свою душу, а вы отдаете ему свою. Он умирает на пике душевного и физического удовольствия, даже не понимая этого».       Поцелуй смерти — лучшее, что может произойти с вашим врагом.       Суэ прикрывает глаза, отдается поцелую со всей своей горечью, ощущая покалывающую энергию собственной души, холодящую изнутри. Прикусывает чужие губы почти невинно, чувствует, как дрожит человек напротив нее.       Холодком скользит внутрь его тела, не видит, но чувствует восторженное трепетание чужой сути и касается своей прохладой, гладит ласково, приводя в священный трепет. После чего обнимает незримо и неощутимо в момент, когда чужая душа дрожит.       И безжалостно обрывает связи души и тела. Восторженная, бьющаяся на пике удовольствия душа отлетает, покидает смертный сосуд.       Тело мужчины тяжело наваливается на Суэ, и его голова падает ей на плечо, а после сползает дальше куда-то на пол рядом с ней.       Суэ дышит прерывисто, рвано. Чувствует боль в бедре и, имея возможность шевелить ногами, с трудом сталкивает с себя уже мертвое тело.       У нее получилось. Получилось.       Ее душа успела крепко связаться с этим телом, чтобы не отправиться следом за своей жертвой. Смогла накопить достаточно энергии, чтобы не разорваться на ошметки от недавно полученных ран — следствие снятия оков.       Ей… повезло.       Суэ втягивает воздух шумно, через нос, задерживает дыхание, а после так же шумно выдыхает.       Смотрит на все еще стоящий фонарь. Тянется к нему ногой, звеня цепями, подцепляет его, подталкивает ближе и, стиснув на мгновение зубы, наклоняется, выворачивая плечевые суставы, сгибаясь едва ли не напополам в попытке дотянуться до фонаря лицом. Болезненно стонут суставы плеч и запястий, стирается кожа. Суэ вытягивает шею в резком рывке, сопровождающемся болью, задувает огонь рваным выдохом и вгрызается в фонарь зубами, сжимая их на ручке, рывком возвращается, наваливается на стену спиной, переводя дух.       Ржавая ручка фонаря царапает губы. Суэ прижимает плечи и руки к стене так, чтобы не оставалось просветов и пространства между ними. Не уронить бы.       Поворачивает голову, ставит все еще обжигающий небольшой фонарь неустойчиво на плечо и закрывает глаза.       Сейчас или никогда.       Свет от второго фонаря тусклый, но…       Фонарь неуверенно застывает на руке, и Суэ чуть отводит ее от стены, удерживая его. Смотрит пару секунд, а после начинает расслаблять и напрягать мышцы, привстает на ноги, упорно пытаясь довести фонарь до своего закованного запястья. Зажимая его железным обручем и стеной, Суэ закрывает глаза.       Все или ничего.       Стекло лопается, и мелкие порезы царапают запястье. Из лампы выплескивается маслянистая жидкость, смешиваясь с кровью. Стекло скрипит, зажатое между стеной и металлом. Суэ выкручивает сустав запястья, то приподнимая, то опуская руку.       Давай же.       Маслянистая жидкость попадает под металл. Начинает скользить. Еще немного.       Наручники рассчитаны на взрослого человека, хотя и подростка успешно удерживают, но все же достаточно свободно, чтобы…       — Ну, давай же… — Суэ тянет руку от усердия, выкручивает запястье и, мучительно сдирая кожу, заставляет выскользнуть из металлического плена. — Получилось!       Поспешно собирая масляные капли со стены и пола, Суэ обмазывает вторую руку и уже гораздо быстрее, пусть и с тем же болезненным ощущением и выворачиванием запястья, освобождает ее.       Запястья опухшие, посиневшие, со свежей стесанной кожей и краснотой. С кровавыми порезами от стекла. Пусть так.       Суэ облегченно выдыхает.       Она свободна.       Значит, ей пока еще рано умирать.       А раз так, пожалуй, она поживет еще немного.       Послевкусие от маленькой победы оседает на губах вместе со слабой улыбкой.