Половина судьбы

Хиджэ, без фамилии Она заканчивает с делами уж после заката. Кивает телохранителю, поднимается, незаметно разминая затёкшие ноги. «Ихвару», лучший кибан столицы, сегодня принимает гостей — но главные ворота прикрыты. Гости — чиновники от неполного третьего ранга и выше, а «Ихвару» и его управительница обеспечивает своим почётным клиентам уединение и анонимность. Хиджэ давно уже носит не девичью причёску — женскую. И не потому, что нашла себе мужчину, нет — просто так приходится делать в определённом возрасте. Ей уж под тридцать, давно прошли те времена, когда она расклеивала листовки на стенах и бегала от стражи. Хиджэ стала старше, осторожнее. Боязливее. В юности она никого не боялась. Искала правды, добивалась справедливости и мнила себя умнее прочих. Жизнь расставила всё по своим местам. Госпожа Со, прежняя управительница «Ихвару», тщетно пыталась вколотить в голову строптивой девице хоть немного ума — это сделала страна, безжалостно пожирающая слабых. Ведь это Хиджэ окончательно погубила Со Хви. Хотела спасти, добиться пересмотра результатов военного экзамена. Потому и написала то анонимное письмо на имя, ни много ни мало, Правого советника державы, генерала Ли Сонге. Мол, экзаменатор был подкуплен. Ей бы подумать, глупой, что Нам Чжон, начальник королевских конюшен и брат королевского секретаря, числится у Ли Сонге среди приближённых. Что выиграл злосчастный экзамен не друг Со Хви, рабынин сын Сонхо, а внебрачный, однако признанный отпрыск вельможи Нам Сонхо. Что подкупал чиновника, уж конечно, не он, а его отец в жизни не слыл снисходительным человеком. Что Ли Сонге, разумеется, свою репутацию честного и простого вояки любит и холит, на происхождение внимания не обращает и вполне может дать шанс хоть простолюдину, хоть чжурчжэню, хоть сыну осуждённого преступника — но он из тех, кто бросит утопающему палку с берега и будет смотреть, ухватится тот за неё или она его пришибёт, а тянуть на берег нипочём не станет. Жестокий человек Ли Сонге, умный, скрытный и амбициозный, а отец-командир он напоказ, на публику. Для таких вот наивных правдолюбивых дурочек. Так что от продажного чиновника генерал, конечно, избавился. Он и вправду не любил подлог, а тем паче в армии. Но Со Хви отправился на поле боя не офицером, как мечталось, а простым солдатом, забранным от семьи в счёт не уплаченного налога на обмундирование. В кабалу лет до шестидесяти, из которой один выход — на тот свет. А результат экзамена так и остался прежним. Ли Сонге выгодно было, вернув Нам Чжону свой собственный должок за некогда спасённую на войне жизнь, повязать его семью ещё большим долгом. И сына его, Нам Сонхо, выгоднее держать при себе, никогда не давая забыть, что место его в штабе — не заслуженное. Пусть эта мысль поддерживает Нам Сонхо в форме. Тем более, что не совсем же он бесталанен, может быть и полезен. Одна лишь Хиджэ осталась в дураках. Без иллюзий, без мужчины и без друга, которым стал для неё Нам Сонхо. И без гордости — потому что наставница Со, опытная и умная, не упустила возможности пройтись по самоуверенности воспитанницы. И всё же Хиджэ многим ей обязана. Если б наставница Со не пожалела её, не записала мёртвой вместе с матерью — жить бы Хиджэ при «Ихвару» не в качестве шпионки и добытчицы, а «переменить причёску» ещё в пятнадцать, как Хваволь, Кахва и прочие девушки. Дочь кисэн сама становится кисэн, а это порой участь хуже смерти. Но таков закон и обычай. Такова судьба, определяемая рождением. Если сын, то тоже либо в кисэн — и на таких спрос есть, порой ещё и больше, чем на девушек, — либо в придворные музыканты и танцовщики. А так — Хиджэ-бесфамильная, ибо откуда же у дочери кисэн фамилия, жила до девятнадцати лет привольно. Вон, по улицам в мужском бегала и листовки малевала. А потом вообще набилась в наперсницы к госпоже Кан, официальной наложнице Ли Сонге! И фамилию себе взяла в тон, назвалась Хан Хиджэ. Судя же по тому, как генерал свою женщину любит, не удивительно, что судьба была госпоже Кан из провинциального, однако богатого и разветвлённого клана, стать законной женой. Пусть и второй женой у вдовца на двадцать лет старше, зато его первой — и живой! — королевой. Да и то, такому мужчине, как Ли Сонге, возраст не помеха. Госпожа Кан вряд ли ропщет на судьбу, а на генерала смотрит светящимися глазами — хотя обычно свет этих глаз, что отблеск на кромке ножа. Раз родила мужу двух сыновей, то вряд ли также страдает от невнимания. Одно худо: у генерала, нет, уже короля, от первой жены ни много ни мало, шесть отпрысков. Ещё и две дочери, но те не в счёт. Законная супруга изрожалась и сошла в могилу от болезней, вызванных бесконечными беременностями — генерал был мужчина темпераментный и на кисэн не падкий, предпочитал, так сказать, домашние радости. Домов у него по стране было много. Радостей — тоже. В каждом поместье по любовнице. Большинство его сыновей — обычные вояки, выросшие подле отца на поле боя и ничего, кроме меча да седла, не видавшие. Кое-кто и откровенно неудачен, что, честно говоря, при таком количестве потомства не удивительно. Да и пороки их чисто военные: старший сын неумерен в питье, с кувшином вина засыпает и просыпается, второй — не пропускает ни одну юбку и знай плодит бастардов, уж десятка полтора, да всё парней, притом, что от жены сплошные девки. В общем, всё как у всех. Но что простительно полевым командирам на границе, то неуместно в дворцовых залах. Третий и шестой сыновья так тихи, что о них едва вспоминают вне дворцового протокола — неплохие солдаты и сносные исполнители, и только. Но вот четвёртый и пятый... Их госпоже Кан, «мудрой и красивой, благородной и сильной духом», как записано в шпионских свитках «Ихвару», — стоит опасаться. Ли Банган владеет боевыми искусствами немногим хуже отца, хотя предпочитает не лук, а клинок, имеет репутацию героя, но на деле хитёр и жесток. И метит выше, чем может получить сейчас. Но хуже всего Ли Банвон. Этот не только хорош с оружием и первым в семье выучился в Сонгюнгване и сдал экзамен на гражданского чиновника — он вдобавок умён. И унаследовал от отца не только железную волю, как Ли Банган, но и, единственный из всех, его талант увлекать за собой людей. Хиджэ не сомневалась, что пороки братьев не чужды и Ли Банвону, но в отличие от них, он себя держит в крепкой узде. Сильнее сладострастия и чревоугодия в нём властолюбие, и именно ему подчинено всё остальное. Поэтому-то Ли Банвон и себя блюдёт, и старшеньким спуску не даёт: репутация родных братьев — это и его репутация, все они из утробы одной матери, а потому волей-неволей держатся вместе против мачехи. Так что грешки старших надёжно прикрыты Ли Банвоном от чужих глаз. — Пьют в кибане днями, да никто не пьян. Оружие всегда под рукой. И вокруг выставлена круговая оборона. Нет, не похож он на беспутного! — так когда-то высказался о Банвоне и его свите — так и просится на язык «шайке» — Кёль, телохранитель наставницы. А ещё, думает Хиджэ, не пытаясь пересилить неприязнь — а ещё именно Ли Банвону служит теперь Со Хви. Они с Хиджэ, конечно, встретились вновь. Спустя годы, но встретились. И Со Хви, вроде как, даже обрадовался ей. Вот только в глазах у него, когда он смотрел на Хиджэ, поселился холодок. Словно он постоянно что-то держал на уме, глядя на неё. И дело не в злосчастном анонимном письме. За него Хиджэ давно уже повинилась. Но что-то умерло в Со Хви то ли на войне, то ли — и от этой мысли невозможно избавиться — позже, на службе у Ли Банвона. Что-то ушло вместе с дружбой Со Хви и Нам Сонхо и не склеивалось вновь, хоть плачь. Ли Банвону Хиджэ когда-то безбожно льстила при первой встрече. Сказала: — У кого же здесь ещё глаза дракона и красные стрелы? Как можно не опознать! А теперь думает: и впрямь. Вышел дракон с краснопёрыми стрелами да и сожрал её милого. От юноши, с которым Хиджэ целовалась когда-то в своей каморке после приснопамятного экзамена, осталась лишь тень. От юноши, который когда-то вместе с ними запускал воздушного змея на удачу — господин офицер Нам Сонхо из Кабинета военной инспекции в немалых чинах. Нам Сонхо некогда влюбился в неё одновременно с Со Хви, и Хиджэ нет-нет да и думает — почувствовал себя обязанным. Всё они с Со Хви делили на двоих: радость, горести и привязанности. Раз Со Хви влюбился, то и Нам Сонхо некуда было деваться. И хотя Сонхо говорил ей все положенные слова и годами оббивал пороги — но оббивал, надо отметить, не то чтоб излишне напористо. Другой бы мужчина давно уже нашёл способ если не уговорить, так заставить. Но вздумай Хиджэ вдруг ответить ему — и Сонхо, она почти уверена, тут же смешался бы и отступил. А ведь она, пожалуй, готова была уступить... Если бы не мысль о Со Хви. Это было бы последнее предательство, которого тот бы не простил ни ей, ни Сонхо. Или пожалел и понял бы? Он всегда был великодушен. Но сам бы, конечно, никогда не пошёл этой тропкой, не стал бы отдавать чувства просто из усталости — ну когда же, и сколько тянуть? В её-то возрасте пора... Так тесно переплелись их судьбы десять лет назад, что теперь и не развяжешь, только разрубить узел остаётся. Про разрубить — это тоже Нам Сонхо, а от кого он сам услышал и по какому поводу, не признаётся. Вроде бы от Ли Сонге. Но поди знай, не солгал ли... Десять лет сплетаются нити судеб, а порой думается — и того дольше, с самого детства, когда отец Со Хви спас от неминуемой смерти маленькую дочку кисэн без фамилии. Нам Сонхо, незаконнорождённый Происхождение — половина судьбы. Но вторая половина, если следовать этой логике, находится в наших собственных руках. Янбаны, может, и белая кость, но только если рождены от законной матери. От наложницы — хорошо, если эта кость бела наполовину, ну а если от рабыни — так и вовсе на четверть. Правда, Со Хви когда-то твердил, что зато эта четверть у Сонхо серебряная, а он-то сам целиком из камня. Давно дело было. Нам Сонхо ходит в кибаны, как все. Сидит за одними столами со знатью, как все. И знает, как его втайне презирают те, кто ссорится за право налить ему вина на пиру. Он хорошо помнит, как, листая бумаги, кривился чиновник на военном экзамене, самой позорной и болезненной странице его прошлого: «Дитя любви? Кто твоя мать, кухарка? Или «почётная» кисэн?» А потом не постеснялся взять деньги господина, мерзавец. Должно было забыться уже давно, но, видно, правду говорят: первый, кого ты убил, не забывается вовек. А экзаменатора Сонхо убил. Пристрелил собственными руками под пронзительным, страшным, давящим взглядом Ли Сонге в королевском лесу. Будто фазана на охоте. Ли Сонге заставил его, угрожая жизни господина и самого Сонхо: «Некоторые узлы не развязать. Руби!» Сонхо и разрубил. Какой у него был выбор? И с тех пор служит генералу верно, не за страх, а за совесть. Господин сделал ставку на Ли Сонге, и Сонхо по зрелом размышлении с этой ставкой согласен. За десять лет генерал разрубил намертво свившийся узел подыхающей династии и агонизирующей страны. Было Корё — стал Чосон. Была династия Ван пятьсот лет — стала династия Ли, и пребудет, поди, ещё пять сотен. А Со Хви прибился к опальному бунтарю Ли Банвону (а Сонхо, дурак, сам его в ту свиту пристроил; думал погубить Банвона руками Хви, тот бы всё сделал, пока его сестра была в руках Нам Чжона — но просчитались оба). Это ли не глупость? В мирные времена таким, как Ли Банвон, места нет. О, он, конечно, был полезен, когда страна только закладывалась с фундамента — потому как раствором в таких фундаментах от века служит густо пролитая кровь. И Банвон преизрядно в дело отца вложился. Только теперь он возомнил, будто заслуживает награды. Рвётся в наследные принцы, размахивает происхождением — опять происхождение! — и будто забывает, что пусть и от первой жены, а по счёту-то он пятый. И его старшие братья живы. И не все готовы ему уступить. Вот пусть Ли Банган своего братца и окоротит. Пускай жалят друг друга, выиграет-то всё равно орёл, что закогтит победителя. Ли Банган и Ли Банвон уже лишились личных армий, и вот-вот лишатся и жизни, если не поостерегутся. Ли Сонге — отец не сентиментальный, а вот сыновей у него в достатке. Пока что его ещё сдерживает привязанность к тем двум, что более прочих удались в него, но не даром же говорится, что в одном кубле двум драконам не ужиться. Что уж говорить о драконе, тигре и волке? — Пятый сын, первый, какая разница? Для меня Банвон всегда был первым! — но то было, когда генерал был ещё генералом-мятежником, а не королём-основателем династии. У королевы двое сыновей, почтительных и благонравных. И совсем ещё юных, дадут отцу поправить в своё удовольствие, не подгоняя и не дыша в затылок. Да притом их мать — любимая женщина Ли Сонге. Наследник уже определён, чего бы ни желал Ли Банвон и как бы он ни скрывал пороки братьев. Плохо только, что вместе с Ли Банвоном может влипнуть и Со Хви. А то и голову сложит в заварушке, потому что просто так Ли Банвон не дастся. — Вырвать его из сердца? А сам-то сможешь это сделать? — спросила Хиджэ десять лет назад под дождём, заливавшем пристань, от которой отправляли на войну взятых силком из домов солдат. Тогда он даже не вздрогнул от неожиданности, слишком уж одеревенел от холода и горя, и как будто и не понял подоплеки вопроса. И ответил: — Конечно. Я должен. Сейчас Нам Сонхо во всём отличается от того юнца, который когда-то дружил с Со Хви — и только сердце при взгляде на заматеревшего, похорошевшего бывшего друга заходится в груди по-прежнему. Когда-то Сонхо купил воздушного змея для Хиджэ, а Со Хви, не разобравшись, кому предназначено это «Вот, тебе» протянул руки — Сонхо до сих пор помнит ту его улыбку. Неловкую, ослепительную, будто солнце пробивается сквозь тонкую тучу. В остальном Сонхо нынешний и прежний — небо и земля. Правда. Да вот ещё кисэн... ходить-то он к ним ходит, а вот ночевать остаётся редко. И, если уж быть честным хотя бы с самим собой, предпочёл бы видеть в своей постели мужчин. Среди прочего Сонхо до ужаса боится случайно посеять семя. «Кухарка или «почётная» кисэн?», до сих пор звенит у него в ушах. Ибо мать Сонхо, по правде говоря, не была ни прислугой, ни наследственной куртизанкой. И тем более не взятой в дом наложницей из приличной семьи. А была она просто рабыней. Господин женился на девушке благородной, но слабого здоровья, и родив сына, она быстро угасла. Вот свежеиспечённый вдовец и утешился, так сказать, на дому. Видно, дойти до кибана было лень или недосуг. А мать Сонхо, хоть и в обносках и низкого происхождения, была зато замечательно красива. Одень такую в шелка, причеши, повесь на пояс золотую подвеску, а пальцы укрась перстнями — и не стыдно было бы ввести на женскую половину даже в вельможном доме. Но вместо этого руки у неё покраснели и потрескались от ледяной воды, волосы присыпало пылью; ничего, перед тем, как употреблять, господин, должно быть, велел её отмыть. Ладно, это мерзкая мысль. Пусть господин человек жестокий и полный предрассудков, однако под всем этим прячется нрав жёсткий и прямой, как ящик гвоздей. Такой несгибаемый человек вполне может вызвать чувства. Так что мать, скорее всего, не питала отвращения, а всего лишь до смерти господина боялась. Сонхо бы подумал, что до восьми лет господин вовсе не знал о его существовании, кабы не имя. Но рабыня бы не посмела назвать дитя, как принято нарекать сыновей в одном поколении: законный — Минхо, но и ублюдок-то — Сонхо. Однако в отцовстве господин, как видно, всё же не сомневался. Как подрос, Сонхо приставили в услужение к старшему брату, молодому господину. Тот во всём оправдывал надежды: был прилежен в учёбе и преуспевал во всех физических дисциплинах. Сонхо было восемь, когда десятилетний Минхо свалился в речку. Сонхо пытался его удержать, сам чуть не захлебнулся, но проплывающее мимо бревно садануло барахтающегося мальчишку по затылку, и вода вмиг окрасилась красным. Молодой господин утонул, потеряв сознание. А Нам Чжон взял в дом на шелковые перины рабыниного байстрюка. Сонхо на всю жизнь запомнил, как господин, которого он никогда не звал отцом в лицо, тряс его за плечи, впивался пальцами в горло: — Почему?! Почему именно ты выжил, а не мой сын?! И с тех пор не давал Сонхо спуску. Он должен был не просто учиться и преуспевать не хуже прочих сыновей благородных семейств — он обязан был превосходить их на голову, а то и на две. Потому что с него всегда будет иной спрос, и мать ему не забудут. Пусть бы господин хоть пять раз даровал ему свою фамилию и внёс в родословную. — Отныне не говори со своей матерью, а придётся, то только как с прислугой. Жить будешь со мной, но отцом звать не вздумай. Ты не знатных кровей, но и не раб. Мать повесилась на воротах в ту же ночь. Сонхо учился без роздыху, падал от усталости на тренировочной площадке, в кровь резал пальцы, упражняясь с луком. И — свёл дружбу с Со Хви, сыном бывшего друга господина. Впрочем, стоило Со Гому, человеку большой репутации, но скромного достатка и происхождения, попасть под суд якобы за воровство казённых пайков, как Нам Чжон от знакомства с командующим Северного карательного отряда и первым мечником Корё тут же отрёкся. «Где тучный похудеет, там тощий сдохнет», — приговаривал господин. Со Гом принял позорную казнь, а его дети скатились до простолюдинов и едва ли не обнищали. Ён вообще не могла работать из-за падучей, а Хви тянул на себе весь дом и сутками пахал в кузнице, чтоб прокормиться. Накануне военного экзамена господин подарил Сонхо лук покойного брата. — Это первоклассное оружие, и коли не ослабеет тетива, ты всегда попадёшь из него в цель. Твой брат мог. — Господин, пообещайте мне — если я сдам и займу первое место, вы больше никогда не помянете при мне Минхо. Отец, который впервые назовёт себя отцом уже после возвращения Сонхо с войны, кивнул со значением. Нам Сонхо был слишком молод и глуп, чтобы понять тогда: это для него Минхо навеки остался старшим, недосягаемым хёном. На деле тот был просто ребёнком. Такой лук, который вложил Нам Чжон в руки Сонхо, мальчик не смог бы даже натянуть, не то что стрелять. Страх зачать собственное дитя от какой-нибудь несчастной въелся в Сонхо намертво. Поэтому он никогда и пальцем не прикасался к слугам. Кисэн хотя бы опытны и знают, как предотвратить последствия. И то — не приведи Небо иметь от кого-то из них ребёнка. Так что лучше мужчины. Иногда Сонхо в кибане (но никогда в «Ихвару») и берёт себе на ночь мальчика-кисэн. Но хочется, по правде, иного. Будь он чуть храбрее, уже бы заполучил в постель своего подельника-чжурчжэня, Охочху, на местный манер назвавшегося Чхве Хваном. Тем паче, тот рядом много лет, видел Сонхо в самые позорные моменты жизни. Ещё с тех пор, как служил у Ли Сонге, а после Сонхо его сманил к себе. И ведь когда-то Охочху его ненавидел, завидовал благосклонности Ли Сонге, ждал подвоха. И он порой так смотрит... хотелось бы сказать — когда думает, что никто не видит, но нет. Он даже не скрывает. Руку протяни — нет, даже и того не надо — ответь на взгляд, и той же ночью Охочху окажется у Сонхо в постели. И уступит или сам возьмёт со звериной варварской непосредственностью. Иногда Сонхо кажется, что однажды Охочху обойдётся даже без взглядов. Просто придёт к нему в комнату, как погаснут лампы — остролицый, в красном доспехе, которого давным-давно не носит, с выбритыми висками, сложно заплетённой ото лба назад гривой и чжурчжэньским хвостом вместо пристойной причёски. Пожалуй, Сонхо даже не станет отказываться... И только одно останавливает: мысль о Со Хви. Что бы тот подумал, узнай он, что бывший друг так легко собой торгует? Чувствами, телом — за мало-мальскую привязанность и хоть какое-то человеческое тепло. Нет, Со Хви никогда бы сам на такое не пошёл, не прикоснулся бы к другому человеку без любви. И стал бы Сонхо презирать ещё больше, чем ненавидит сейчас. Как ни рви жилы, во всём Нам Сонхо не удачлив. И второй половиной своей судьбы распорядился бездарно. Со Хви, дезертир и сын призрака Говорят, если человека казнить «через котёл», то он становится безногим призраком, кишином. Отцу была присуждена именно такая смерть: преступник должен сам влезть в докрасна раскалённый железный котёл, а что с ним дальше происходит, от одной только мысли желудок скручивает. После казнённый будет записан во все списки, как «живой мертвец», и дети его станут по закону ублюдками, ибо какая же семья у кишина. Но этой участи можно избежать, если самому оборвать себе жизнь. И легче, и семья тогда за грехи отца не отвечает. Со Гом был вдовцом, сам растил сына и дочь. Везде, и на луке, и на изнанке доспехов вырезал на удачу их имена: Хви — «озарять», Ён — «прекрасная». А вместе получается «озарять красотой». Он согласился совершить самоубийство. Но в бумаги всё равно угодил, как кишин. Всю жизнь Со Хви это поминают. Чтоб просто попасть на военный экзамен, пришлось привлечь внимание генерала Ли Сонге: тот, сам первый стрелок королевства, весьма ценил умелых лучников, и дал сыну кишина свою стрелу с именным наконечником, верный пропуск в любую военную управу страны. Но чтоб выиграть, и выиграть честно, этого оказалось мало. Со Хви не винил Нам Сонхо за то, что тот, полубеспамятный, напал со спины и ударил его по голове деревянным мечом уже после того, как экзаменатор кивнул, знаменуя завершение испытания. Для Сонхо результат тоже был важен, и они много раз говорили друг другу, что биться будут не напоказ, а насмерть. К тому же у Сонхо, как оказалось, была ранена правая рука — да так, что после первого же удара Хви, неудачно угодившего по скрытой под одеждой ране, кровь из-под рукава залила весь тренировочный меч по самый кончик. Удивительно, что Сонхо выдержал все отборочные с такой раной и так блестяще держался против Хви. Но, видно, именно из-за этого Нам Чжон решился на подкуп. И Хви сказали, что экзаменатор лишь кивнул, а не обозначил конец экзамена. А через два дня Со Хви уже отправлялся в Ляодун вместе с войском, на безнадёжную войну. Вспоминать про войну Со Хви не любил. Что приятного в резне? Одно хорошее из этого вышло: Хви, попавший в списки погибших мятежников, вернулся домой пусть незаконно, но не один. Верные товарищи были с ним: бывший разбойник, да бывший «сшиватель трупов», набивший руку в лекарском деле, да бывший же соратник отца, увязавшийся за сыном командира по давней дружбе. Хорошие люди. Почти семья. Они четверо — вот и все, кто уцелел от передового отряда, сперва прореженного ханьцами, а после добитого Ли Сонге, чтоб оправдать отступление. Да вот ещё с Сонхо тогда война их заново свела... Со Хви смотрел да помалкивал. Он учился уму-разуму. Сколько ни махай кулаками, ни ори, а знатный бедняка одолеет и в грязь втопчет. Доблесть это не чин. Чин не равен честности и добросовестности. Ну и людей он узнавал поближе. — Коли убьёшь офицера у чжурчжэней, заместитель встанет на его место. Коль у японцев — те побегут. Ну а если у людей Мин — доложат вышестоящим, — так учил Пак Чхидо, соратник отца. Наглядный пример, но эдак вполне можно разложить по полочкам не только солдат-иноземцев, но и обычных людей. Так что когда пришла пора бывшему кузнецу, солдату и охотнику выслеживать не тигров, медведей да собак, а Ли Банвона, дракона и сына дракона, Со Хви целую стену исчертил надписями и увешал портретами. Такая добыча какому угодно добытчику хребет переломит — не поморщится. Вышло не так, как думалось. Погибла Ён, последняя ниточка, связывавшая Со Хви руки, и подложная служба Ли Банвону оборотилась настоящей. Некуда ему было идти, не за что больше держаться, а одних лишь товарищей для этого оказалось мало. Недооборванная связь с Сонхо саднила и болела, как отрубленная рука, болтающаяся на последнем лоскуте кожи — ясно же, что станет гнить, а отбросить сил нет. Как бы потом они с Сонхо ни ранились, а поднимались оба за пару дней, много — за неделю. Как заговорённые. Будто теперь и погибнуть могли только вместе, одновременно, от одного удара навылет, одной стрелы, пробивающей насквозь. Нам Чжон, ненавистный враг, прежде Со Хви не боялся. — Люди лгут, когда боятся правды. А я тебя не боюсь — мне нет смысла обманывать. Он был большой мастак до таких поучений. Что ж, и у него Со Хви научился полезному. И после гибели Ён Нам Чжон очень даже начал врать. Напропалую. А Со Хви теперь человек Ли Банвона. Как бы Нам Чжон ни пыжился, а быстро и бескровно свалить принца Чонана не удалось. Придётся долго и кроваво. Тогда-то и придёт время Со Хви. Сын первого мечника Корё, кишина из котла, он и сам куда как хорош с любым видом оружия. Правда, есть ещё Хиджэ. Смешно вспоминать теперь: до того, как она затащила его в «Ихвару», Со Хви и в кибане-то ни разу не был. И поцеловал тоже её первую. А как умирал от смущения, увидев её силуэт за ширмой в одной лишь тонкой сорочке! Нежные воспоминания, юношеские, тёплые. Хранятся у самого сердца вместе с лентой, которой Хиджэ когда-то обвязывала ему разбитую Сонхо голову. Ткань от времени выцвела, обтрепалась, покрылась прорехами от огня. Где та девушка и где тот молодой дурень — были и пропали. И увиделись-то вновь, когда бандит Со Хви пришёл в «Ихвару» резать насмерть генерала Чона. Генерал был редкий мерзавец, но не трус — схватился за меч, а напоследок стащил со своего убийцы платок, закрывавший лицо. Лента Хиджэ такого же цвета, что и наряды принца Чонана. Ли Банвон носит пурпурные халаты, лелеет в колчане красные стрелы — красные целиком, от наконечника до оперения. Будто прошедшие сквозь чью-то плоть навылет. Когда Со Хви увидал его вблизи впервые, то счёл некрасивым, углядев эти орлиные черты, заметив гнев в чёрных глазах; ничего общего с утончённой красотой Сонхо. И вдруг всё переменилось. Со Хви понял, что лицо Ли Банвона по-настоящему красиво — красиво, как лезвие ножа. Это Со Хви сполна разглядел в уединении личных покоев. Чистокровный корёсец с матово-смуглой кожей, светлее, чем у простолюдинов, с волосами тёмными, как крыло чёрного дрозда. В глазах ободок из тёмной бронзы окружал топазовую сердцевину. Так близко эти глаза Со Хви рассмотрел, когда после смерти Ён уронил голову на широкое, обтянутое пурпуром плечо, теряя сознание. Ли Банвон любил женщин, имел и жену, и наложниц, но ничего ужаснее кутежей, где никто никого не резал и не насиловал, а обходилось самое большее битыми окнами да щедрым откупом, на принца Чонана даже Нам Чжон не смог нарыть. Зато время от времени брал в постель верных людей из личного отряда. И те молчали накрепко, даже слухов не ходило. Были верны, как псы ласковому хозяину. Хиджэ так и осталась единственной женщиной, которую Со Хви целовал и которую видел в сорочке. Он даже не пожалел ни разу. Ли Банвон ценил его, привечал, обещал скорую месть и место подле себя в случае победы. И как любовник оказался не заботлив, но внимателен: Со Хви ни разу не ушёл от него недовольным. Ради этого можно было даже потерпеть боль, которая не отпускала весь первый месяц. Целый месяц Ли Банвон драл его по ночам без устали, пока Со Хви растянулся под него так, чтоб до конца принять в себя член, и они истратили тогда, наверное, с кувшин масла. Наутро Со Хви бывал неповоротлив, но потом это проходило, и вечера он ждал с нетерпением. Ли Банвон ставил его на четвереньки, утыкал лицом в вышитое изголовье и наваливался сверху. А дальше только оставалось стискивать зубы покрепче на ткани да елозить коленями, силясь не соскользнуть на гладком шёлке. Потом Ли Банвон лежал на боку, развалясь, и глотал вино из кувшина, блестя зубами и влажной кожей — капли стекали по крепкой шее и дёргающемуся кадыку... Со Хви нравилось на вкус это вино на коже. Вкус кожи, пожалуй, больше. Никогда он такого пьянящего вина не пил. Рука Ли Банвона ласкала его бок, как шкуру верного жеребца, как рукоять, и Со Хви ощущал себя мечом или копьём вроде тех, что рядами стояли на стойках в незаконных оружейных складах Ли Банвона. Один такой Со Хви когда-то сам разорил. Что может быть слаще, чем покоиться на своём месте, ожидая, пока рука хозяина, пройдясь мимо других, ляжет на твою рукоять и потянет вверх из ножен... После Ли Банвон сажал его на себя сверху — это должно было бы выглядеть смешно, учитывая, что ростом Со Хви ему не уступал, даже чуть превосходил. Но плечо Ли Банвона было по-прежнему надёжно: роняй на него беспутную голову — не хочу. И Со Хви ронял, опускаясь на крепкие жилистые бёдра, ловя острое, жалящее ощущение внутри. Был Со Хви, сын призрака — стал доверенный человек принца. А у Хиджэ и Сонхо давно своя жизнь. Со Хви слишком устал ждать, слишком желает тепла, обычной человеческой близости. Только надо после страсти Ли Банвона вовремя вытаскивать кляп изо рта, в этот раз вон даже сам не понял, что такое кусал всю ночь, давя стоны... Со Хви поднёс ткань поближе к глазам и застыл. В руке лежала испятнанная подпалинами, потускневшая, влажная от слюны пурпурная лента. Ли Банвон, принц Чонан, человек, которому будет принадлежать страна Смешной он, этот Нам Сонхо. Убил когда-то его коня, чтоб преподать Ли Банвону урок поведения во дворце: только принц Чонан со свитой гоняет по улицам столицы вскачь, как угорелый, лишь он один осмеливается въезжать к отцу верхами, не трудясь хотя бы сбавить скорость. Лучше бы отец озаботился тем, что стражи на воротах расступаются перед гнедым жеребцом, стоит на ходу махнуть на них раскрытым веером с известным всему городу изречением на белой бумаге. От незаконнорождённых одни неприятности. Ли Банвон так и сказал Нам Сонхо: — Что Ли Бансок, что Чон Дочжон были внебрачными сыновьями. Велю их всех бросить в темницу. — Не осилите. — Тогда запрещу занимать высокие должности, а кто уже занимает — тех выгоню. Страна-то изменилась, а мир — нет. Вот ещё — уступить трон малолетнему Ли Бансоку, дохлому ублюдку девки из пхончхонских Канов! Он и дышит-то с трудом, чуть что — хватает ртом воздух и сипит. Только и умеет, что читать книжки вслух да заучивать Конфуция наизусть. А отец и рад слушать. Ещё бы, с таким наследничком можно не опасаться за власть. Значение имеют кровь и правильное происхождение, но только в сочетании, и никак иначе. — Твой отец, — улыбаясь, сказал Ли Банвон и развернул веер, — убил бы не лошадь, а стражников. Ты вовсе не такой, как он. — Это опять насмешка? — напрягся смешной Нам Сонхо. — Нет, на сей раз — определённо комплимент. Нам Чжон торговал своим красавцем-сыном, с его длинными ногами, стройностью и гибкой силой, широкими плечами и удивительно тонким жестковатым лицом, тёмными глазами и волосами цвета сажи, напоказ, как призовым телёнком. Отдал Нам Сонхо в услужение отцу и плевать, насколько грязные или кровавые приказы он выполняет. Нам Сонхо силится, конечно, изображать безжалостность, но только даже слепому видно, что сердце у него мягкое, как соевый творог, и своим близким он никогда вреда не причинял. Не то что в семье Ли, где уже и в утробе надо было пинаться, избивая прижавшихся к матери братьев, чтоб добиться внимания. Со Хви тоже хорош собой, но совсем по-другому. Ли Банвон не чужд шести благородных искусств, всё же его учили не только махать мечом, как прочих. Стихи и каллиграфия ему даются насравнимо лучше, но и свои веера он расписывает сам. Так что поневоле примечает интересные лица, прикидывает ракурсы. Со Хви красив, хоть кожа его смугла, а волосы по-простонародному вьются. В сумерках глаза у него кажутся тёмными, словно западная сурьма. У его отца были такие же. Темны, как плодородная земля. Когда придёт время, Ли Банвон, так и быть, убьёт для него Нам Чжона. Не даст Со Хви окончательно похоронить дружбу с Нам Сонхо, пролив кровь его отца. А Со Хви завоюет для Ли Банвона страну. Есть ещё и девушка — с лицом, как дынное семечко, и ясными глазами. «Министр в юбке», любимица девки Кан. — Разве все ваши братья тигры? Неужто ни одной собаки? Так и я — не все девушки из борделя кисэн. Никто больше не осмеливался говорить ему подобное. Дерзкая девица, Ли Банвон хорошо её запомнил. Надо будет позвать к себе Со Хви ночью, думает Ли Банвон и рассеянно стряхивает с узкого, по-военному забранного в наруч рукава паутинку. Каждый раз, как видит Нам Сонхо или Хан Хиджэ, его пронзает желание и Хви ночует во внутренних покоях. Сладко иметь то, за что другие не пожалели бы душу и правую руку. Добром иметь, не по принуждению. Так будет и со страной. Отец гнёт его через колено, не сломить хочет — принудить к покорности. Ничего. Ли Банвон унизится — а потом припомнит это всем. Не зря отец, сколько ни унижает, а продолжает его бояться. И чем больше Ли Банвон уступает и унижается — тем сильнее боится. Судьба — удивительная штука. Кому суждено встретится, тех сведёт, даже если один из них родом с неба, а второй с земли. Судьба Ли Банвона — получить эту страну. Овладеть тем, о чём другие лишь грезят, впустую проживая жизни. А может, не так уж и впустую. Может, однажды они очнутся и поймут, что то, что у них есть сейчас, те, кто рядом в эту минуту — это и есть настоящее, подлинное. Королева осознает, что сама обрекла сына на смерть: не будь этого назначения, Банвон позволил бы младшим братцам прожить хорошую жизнь, не зверь же он, в конце концов. Нам Сонхо перестанет ловить в толпе глазами чужого любовника, а Хан Хиджэ затащит его в постель. А Со Хви никогда, никогда не узнает, что Со Гом, первый мечник Корё, был учителем пятого генеральского сына Ли Банвона, и тот приложил руку к его смерти.