Дракон

Чайлд любит смотреть на него, стоя рядом, держа за плечо, закрывая собой, следуя по пятам, сидя за столом в лазурном павильоне или в Ваньшэн. Его глаза — две дотла сжигающие звезды, объятые синим пламенем; два полуночных нефрита, раскаленных до идеальной температуры. Они не зеркало души — водоворот, притяжение которого способно сломить волю, стереть в труху кости. Чайлд смотрит и выжигает клеймо собственности, и оно существует для других. Однако, вопреки всем желаниям Тартальи, Чжун Ли принадлежит только сам себе, даже задвинутый за плечо совсем немного, скрытый и отгороженный от других. Даже от Паймон Чайлд старается убрать его подальше, будто думает, что фее есть дело до чего-то, кроме еды. Их отношения — схватка воли. Чжун Ли чувствует себя почти весело, когда Чайлд смотрит на него так: немо, но с превосходством и владением во взгляде, как ребенок на новую игрушку, которой ни с кем не хочет делиться. Он способен написать на нем собственное имя, чтобы никто не посмел посягнуть. Он считает себя непобедимым, непреодолимым, стоит взяться за оружие. И Чжун Ли чувствует сильную волю, но одной ее мало, чтобы подчинить древнее божество, чтобы связать его цепями, сломить и действительно предметно завладеть не столько телом, сколько сознанием. Чтобы врезаться в сердце, как в камень, навсегда оставить там след. Чайлд одержим желанием владеть, и он проявляет его с той уверенностью, которая свойственна смертным: он отнимает воздух, испивая его с чужих губ, поглощает тепло каменных линий жидкого золота, струящегося между пальцами. Это не кожа, на ней нельзя оставить следы ладоней, и он добирается туда, куда можно впиться зубами, распуская алый цветок — словно сургучную печать на конверте с письмом. Чайлд выражает две стороны одной медали, и когда он убеждается, что пойманная в плен ладоней звезда никуда не девается, он обращается теплым ветром нежности: переплетает пальцы, перебирает волосы, любуется, дышит, отдавая все то, что забрал за короткий миг желания присвоить. Он опаляет всполохом пламени, греет душу через каменный доспех одним прикосновением. Чжун Ли любит, когда его пальцы замирают на груди. Чайлд в такие момент борется сам с собой, пытаясь решить, видит ли он перед собой соперника или любовника, теряется, ощущая течение силы, магии кожей. Обнаженные вены гео каждый раз вгоняют его в задумчивость, и Тарталья завороженно исследует пальцами узоры, словно читает книгу и ведёт по строчке, впитывает невидимые буквы. И в такие моменты его глаза тоже горят, словно точный механизм какой-нибудь сокровищницы, открывающей свои глубины перед путешественником. Чайлду не влезть под кожу и не разгадать, что там в его голове, о чем все мысли. Чжун Ли способен только догадываться, используя свой обширный опыт общения с людьми. Однако он знает не так много иностранцев, чтобы считать себя экспертом. Из Снежной ему и вовсе известен только Чайлд — живая загадка с горящими глазами. У него страшный взгляд, когда он берет. А он любит брать грубо, оставляя на человеческом теле следы своего желания, вколачиваясь до искр из глаз, сжимая на бедрах горячие ладони. Он не столько дышит, сколько почти рычит, будто помечая «это мое». Чжун Ли ему совсем не противится, прекрасно сознавая свою независимость. Это Чайлд от его отсутствия начинает сходить с ума. В нем много ревности. С годами такое стирается. Моракс бы отстаивал своего человека, если бы существовал контракт. Однако он не прозвучал на словах, не появился на бумаге. Чжун Ли даже не сразу заметил, почему начал применять к Чайлду слова «мой человек» и все из них произрастающие. Не сразу понял, что одному в постели стало одиноко, за чашкой чая — слишком тихо. Шелест листвы и шум моря не приносит облегчения, когда Чайлда нет рядом. Разумеется, он все ещё предвестник, у него есть иные дела, нежели вечно оборачиваться гремучей змеёй вокруг объекта обожания. Но он неизменно возвращается, снова пленяя взглядом, но теперь не только им: всякий раз смыкается кольцо рук за спиной. Чайлд пахнет смертью, которую сеет где-то поблизости, но в Ли Юэ нет никаких бед, и вопрос остаётся неозвученным. Видимо, Тарталья отлично осознает приоритеты: между любовником и детищем Моракс всегда выберет второе, у него даже не возникнет сомнений. Однако Чайлд время от времени становится меньшей загадкой. Он все ещё присваивает, но уже немного иначе. Легко догадаться: у человека только один бог, и сейчас нужно сделать выбор. Чайлд мечется между двумя огнями, но молчит, никогда не жалуется. Он вымещает злость и смятение следами зубов на чужой коже, красные кольца укусов прячут под темными волосами и за воротником. Чжун Ли не всегда воплощает собой спокойствие и мудрость, и иногда ему не хочется плыть по течению. Иногда он берет Чайлда, наслаждаясь искренне, как меняется взгляд с каждой секундой, как железная хватка владельца опускается на бездонное морское дно, выпуская вперёд что-то другое, беззащитное, слабое, совсем даже и незнакомое. Они делят эту часть жизни на двоих, не рассказывая и не обсуждая — в тишине. В безмолвии, потому что Чайлд наконец-то осознает, что сам и захлопнул свой капкан. Моракс — дракон. Драконы никому не принадлежат и ничем не делятся. Чайлд смотрит на него так, словно хочет привязать к себе цепью, словно хочет спрятать каменные руки в кандалах навсегда, лишь бы только чужой не смог коснуться течения нежного колдовского золота. И теперь он наконец-то понимает, что спокойствие на дне чужих глаз далеко не смирение. Богом обладать нельзя, но можно быть благословенным, пока не обожжешься. Чайлд собственнически облизывает взглядом, Чжун Ли вьет золотую цепь от чужой шеи к своей руке. Они оба принадлежат Мораксу, потому что дракон любит сокровища.