Зеркало

Это зеркало одиноко стоит в пустой комнате, где больше нет ничего, никакой мебели, нет даже обоев. Оно обычное. Или не совсем. Это Зеркало высокое, несколько метров, от пола до потолка. Оно в поблеклой, старой оправе. Это Зеркало особенное. Оно каждому покажет что-то свое. Кто-то увидит в ней свою темную сторону... Фриск обхватила саму себя руками, стиснув пальчиками рукава любимого свитера, и отвела взгляд. Перед ней, всего в паре шагов, за чуть-чуть мутноватым стеклом, так близко и так далеко, стоял силуэт. Девочка ее возраста с безумными и несчастными одновременно глазами, в порванном, старом свитере. Чара. Нет. Не так. Чара Дриммур. Ярко-алый взгляд смеялся Фриск в лицо, но как-то абсолютно неискренне, скорее истерично, такое красивое, правильное, бледное лицо было все заляпано кровью. Чужой кровью. Чара вертела в тонких, бледных пальцах длинный окровавленный клинок и беззвучно смеялась Человеку в лицо. Азриэль стоял, ссутулив плечи и поглядывая на свое собственное отражение изподлобья. Цветик из-за стекла не смотрел на него. Цветик пялился в небо, которого никогда не сможет достичь, глаза его были такими... такими... темными. Бездонными. Пустыми и бесчувственными. Он не мог чувствовать, но все равно громко хохотал, сжимая в своих лианах какие-то хрупкие и маленькие тельца, Цветик хохотал, изображая радость, Цветик хотел обмануть себя. Казалось, этот дьявольский смех, эти крики и вопли существ, что он уничтожал раз за разом, были настолько реальны, что Принц Подземелья в панике зажал себе уши и зажмурился. ...Кому-то Зеркало покажет то, за что они больше всего винят себя... Невозможно представить, но Король Подземелья не сможет встретиться взглядом со своей возлюбленной, со своими погибшими когда-то детьми. Король Подземелья опустит янтарные глаза и вздохнет, не в силах смотреть на двух монстров и семеро человеческих детей, кровь шестерых из которых на его, Азгора, только на его руках. Это все его вина. И уже ничто и никогда ее не загладит. Казалось, корона мучительно сдавливала голову, а такой, казалось бы, привычный трезубец, стал обжигающе горячим, словно мужчина касался какой-то небольшой, совсем крохотной, но постоянно разрастающейся частички ада, которого он заслужил. Странно, что он раньше этого не заметил... его трезубец ярко-алый. Как глаза его дочери... или... как кровь всех тех детей, которой он годами пытался залить свою боль от потери, да только все это было тщетно. Сделав шаг назад, прочь от треклятого стекла, мальчишка протяжно втянул воздух, пытаясь сдержать слезы, готовые вот-вот хлынуть из несуществующих глаз. Нет. Королевские Стражи не плачут. И он не будет. Не должен. Папирус сжал руки в алых, как кровь или маки, перчатках в кулаки и решительно шагнул к зеркалу. Все-таки не так уж он и велик, раз не может спасти своего собственного брата. От постоянных кошмаров. От криков в подушку по ночам. От всех тех ужасов, что он переживает ради него, Папируса, ежедневно. Не может спасти. Не может помочь. ...Другие столкнуться в отражении с тем, что они потеряли... Женщина закрыла рот пушистой лапой. По пуховым белоснежным щекам заструились слезы. Кто бы мог подумать, что ее, бывшую Королеву Всего Подземного Мира, может довести почти до истерики всего-навсего пара фотографий. Старый, ободранный фотоальбом, словно по волшебству вращающийся в воздухе, медленно, равномерно, чтобы она могла все рассмотреть, переворачивал свои собственные страницы, показывая ей их фото. Вот она... Азгор... Азриэль... Чара... фотографии были как будто живыми, дети улыбались и что-то ей радостно кричали, Азгор приветственно протягивал руки... Ториэль громко всхлипнула и рухнула на колени, прижавшись к холодном стеклу, словно через него она могла коснуться того, чего уже давным-давно не существует. Осторожно, словно боясь повредить, Санс провел фалангами по стеклу. Так странно. Ему всегда говорили, что он похож на отца, но кто мог знать, что однажды он увидит его в отражении. Улыбка, застывшая на его лице навсегда, если бы он только мог ею управлять, стала бы шире. Семья. Счастливая семья. Не будь того чертового неудачного эксперимента, сейчас бы они выглядели бы так... он сам, Папирус, у которого бы наверняка было нормальное, счастливое детство, и... папа. Если бы он смог помочь. Защитить. Спасти. ...кто-то увидит тех, кому не может помочь... Идеально прямая осанка, пустое, спокойное выражение огненного лица, элегантно сложенные за спиной руки. Это он, Гриллби. Он совсем не похож на того, кого видит сейчас за таким призрачным и холодным стеклом. Он совсем не похож на того, кто каждый день пытается ему что-то сказать, донести, предупредить... плохой день на работе... поссорился с братом... нет... терпеливый бармен уже давным-давно в это не верит, но все, что он может сделать, -- это выйти из-за барной стойки и сесть рядом с тем, кого знает с детства, гладить его по спине и молчать. Бьющийся в бессильной истерике, пьяный и разбитый постоянный клиент все равно никогда ничего ему не скажет будучи пьяным, а стоит только Сансу протрезветь -- от него не добьешься ни одной честной, не пропитанной наигранным весельем, фразы. Тоненький свистящий вздох застрял где-то в горле. Альфис уже давно поняла: несмотря ни на что, она -- не птица высокого полета, она не орел, она -- маленькая пичужка, трусливая птичка, без толку бьющаяся об стенки клетки, при этом совершенно не зная, что будет делать, когда выберется наружу. Если выберется. Много лет назад появившаяся установка -- "она должна лгать" -- не давала покоя до сих пор, изредка отдаваясь отголосками, последствиями... проблемами и чувством вины. Да, как же она виновата перед всеми ними... сейчас она стоит перед дурацким куском стекла и дрожит, а на нее пустыми, без доли осуждения во взгляде, глядят они. Пострадавшие от ее рук. От ее ошибок. Они. Амальгаметы. ...а кто-то может узреть в отражении то, чего больше всего боится... Кулак с силой влетел в в злосчастное стекло, но на нем не появилось даже трещинки. Она не настолько сильна, как сама думает. Она не способна победить Зазеркалье. Чертово Зазеркалье, так похожее на ее дом, на Подземелье, но пустое, ветхое, заброшенное, покрытое полуметровым слоем пыли, среди которой валяется одно маленькое бездыханное тельце, -- Фриск, -- и несколько беспомощно разбросанных там и сям металлических обломков, -- то, что когда-то было Меттатоном... И они, все они, все Подземелье, серым кучками пыли рассыпались по земле. Потому что никто не помог. Никто не защитил. Искусственные пальцы в белых синтетических перчатках переплелись между собой в бешеном морском узле, так, как не смогут ни одни живые. Метаттон не мог признать того, что сейчас его стройное, точеное, идеальное металлическое тело содрогнулось также, как вздрогнуло бы любое другое. Обычное. Несовершенное. Он -- неидеален, о чем ему говорит даже какое-то жалкое отражение, а он... а он не может поспорить. Стекло тусклое, словно поблекшее, покрытое... пылью... или даже... прахом... призрак инстинктивно вхдрогнул и отшатнулся от Зеркала, не желая видеть то, что оно показывало. Это был пустой мир. Мир, в котором не осталось никого. Мир, в котором он один, покалеченный и явно давно обходящийся без ремонта, стоит посреди улиц, полных людских трупов и пепла монстров, мир, в котором до сих пор словно эхо слышны громкие крики: зовут его, героя с экрана, а он не приходит и не спасает... и мир разбивается. ...но, несмотря ни на что, то, что Вы увидите в Зеркале -- это Вы. Вы все еще Храбры, Вы все еще Справедливы, Вы все еще Добры, Вы все еще Терпеливы, Вы все еще Порядочны, Вы все еще Усердны, кем бы Вы ни были. Сохраняйте себя такими, какие Вы есть, вместе с ошибками и недостатками, ведь это -- Вы. Оставайтесь Решительными!